— Просто хорошо?
— Потрясающе! — кричу, чувствуя сильное трение о мой клитор, это сводит меня с ума. — Блин.
— Больше похоже на это, — бормочет он себе под нос, повторяя движение, которое секунду назад сорвало мне крышу.
— Боже! Черт! Миллер!
— Еще? — дразнит он, не дожидаясь ответа, который, как он знает, я дам.
Я схожу с ума. Его безжалостный ритм накрывает меня, а он, по привычке себя контролируя, смотрит, как я перед ним разваливаюсь.
— Мне необходимо кончить, — выдыхаю, чувствуя растущее внутри отчаяние. Мне нужно выпустить весь стресс и переживания этого дня с удовлетворенным вдохом, может даже криком, когда кончу.
Я прижимаюсь к нему, когда его движения остаются медленными и расчетливыми, и пропустив между пальцами его мокрые волосы, тяну за них. Бешеный натиск давления становится почти невозможно выносить, набухшая и пульсирующая плоть Миллера глубоко во мне — это невероятное облегчение. Он тоже близко.
— Это слишком хорошо, Оливия. — Он зажмуривается, резким движением входя в меня еще глубже, подталкивая меня еще ближе. Я балансирую на краю, пошатываясь, ожидая последующих толчков, которые позволят мне сорваться в бездну взрывающихся звезд.
— Прошу, — умоляю, как всегда, не противясь умолять в такие моменты. — Прошу, пожалуйста, пожалуйста!
— Черт! — его ругательство — признак того, что он сдался, поэтому он отстраняется, делая глубокий, четкий вдох, а потом взглядом потемневших синих глаз удерживает меня на месте и толкается в меня с резким криком. — Боже, Оливия!
Закрываю глаза, когда оргазм накатывает, моя голова слабеет, а тело становится непослушным в попытке справиться с давлением, пронзающим самый центр лона. Я прижата к кафелю, наши тела тесно сплетены, содрогающиеся и скользкие, судорожные вдохи оседают в моем затуманенном сознании. Он покусывает и лижет кожу на шее, пока я тяжело дышу, глядя в потолок, руки отказываются работать и опускаются по бокам, ладони прижимаются к стене. Единственное, что удерживает меня на месте, это Миллер. Мой мир возвращается на свое место, продолжая вращаться вокруг своей оси, а дурманящий коктейль пота, секса и алкоголя силен, напоминая мне о том, что он по-прежнему пьян.
— Ты в порядке? — спрашиваю, задыхаясь, и позволяю себе опустить голову и зарыться носом в его мокрых волосах. Это единственное, на что я сейчас способна, оставляя руки болтаться по бокам.
Он двигается и едва выпрямляется, движение, от которого его член приятно поглаживает меня внутри.
— Как может быть иначе? — Отстраняясь от моей шеи, он берет мои руки в свои и подносит их к своим губам, уверенно целуя костяшки пальцев, всем телом прижимает меня к стене. — Как я могу чувствовать что-то, кроме счастья, когда ты надежно спрятана в моих руках?
Мою довольную, пресыщенную улыбку не скрыть от Миллера. Он тоже удовлетворен, но мне нет надобности это слышать. Я это вижу.
— Я люблю вас до мозга ваших пьяных костей, Миллер Харт.
— Мои пьяные кости глубоко вами очарованы, Оливия Тейлор. — Он терзает мой рот несколько блаженных секунд, а потом осторожно отстраняет меня от стены. — Я ведь не сделал тебе больно? — Его милое лицо омрачено настоящим беспокойством, пытливый взгляд блуждает по моему мокрому лицу.
Поспешно его переубеждаю:
— Ты был совершенным джентльменом.
Он не временит с улыбкой.
— Что?
— Просто подумал о том, как мило ты смотришься в моем душе.
— По-твоему, я везде смотрюсь мило.
— Лучше всего в моей постели. Сможешь стоять?
Киваю и опускаю ноги, только мысли начинают разворачиваться совсем в другую сторону. Руками прижимаюсь к его груди, и они начинают скользить вниз по его телу, я же неотрывно смотрю на него, а он наблюдает за мной. Хочу попробовать его на вкус, только моя тактика соблазнения прервана, он хватает меня за руки и снова прижимает к своим губам.
— Я собираюсь ощутить твой вкус, — шепчет он тихо, дразня меня своими губами. Мои дурацкие мысли разбегаются по всему душу. — А на вкус ты бесподобна.
Поскольку стена меня больше не поддерживает, он рукой накрывает мою шею, по большей части помогая. А потом он осторожно ведет меня к выходу из душа, избавляясь от презерватива.
— Мне надо помыть голову.
Он только подталкивает меня вперед, не беспокоясь о моих заботах.
— Мы сделаем это утром.
— Но волосы будут выглядеть так, как будто я сунула пальцы в розетку. — Они и так непослушные с достаточным количеством кондиционера… напоминание. — У тебя тоже непослушные волосы.
— Значит, мы оба будем как после взрыва на макаронной фабрике. — Он выбрасывает презерватив и медленно вытирает меня полотенцем, лишь затем приступает к себе.
— Как твоя голова?
Он ласково меня подталкивает в спальню.
— Жива и здорова, — бормочет он, и я смеюсь, чем заслуживаю его хмурый взгляд, как раз когда мы подходим к кровати. — Поделись, пожалуйста, что тебя так рассмешило?
— Ты! — Что же еще.
— Что я?
— Ты говоришь, что жив и здоров, когда обратное очевидно. Головная боль?
— Первые признаки, да, — сдается он, обидевшись, отпускает меня и вместо этого сжимает руками голову.
Улыбаюсь и начинаю убирать все эти потрясающие подушки с его постели, складывая их в дизайнерский сундук для вещей. А потом откидываю одеяла.
— Забирайся. — Жадным взглядом пробегаю от его глаз вниз совершенству его подтянутой фигуры и к идеальным ногам. Они начинают шагать ко мне по ковру, от чего я взглядом снова пробегаю вверх по его телу и останавливаюсь на синих глазах, как раз когда он ко мне подходит.
— Пожалуйста, — шепчу я.
— Пожалуйста, что?
Я забыла, о чем просила. Копаюсь в пустой голове под пристальным, понимающим взглядом синих глаз и ничего не нахожу.
— Не помню, — признаюсь я.
В ответ ослепительная, белозубая улыбка.
— Кажется, моя сладкая девочка давала мне распоряжение ложиться в постель.
Надуваю губы:
— Я не давала распоряжений.
— Готов поклясться в обратном, — подтрунивает он. — Мне это вполне нравится. После вас. — Он взмахом руки указывает на постель, манеры джентльмена берут верх.
— Я должна позвонить Нан.
Его улыбка тут же исчезает. Ненавижу то, что могу вызвать такие редкие улыбки и также быстро их стереть. В результате, их как будто и не было, и возможно, уже никогда не будет. Он долгое время раздумывает, стараясь не отводить от меня глаза. Ему стыдно.
— Не могла бы ты узнать, будет ли она дома завтра утром?
Киваю в ответ:
— Ложись. Вернусь, как только ее успокою.
Он забирается под одеяло и устраивается на боку, спиной ко мне. Я не должна сочувствовать ему, но его раскаяние ощутимо так же, как и моя надежда на то, что бабушка сможет принять его, я точно знаю, искренние извинения.
