Увы, обо всём этом можно только гадать без всякой надежды на успех. Вот только дневник Лео Лансэре, о существовании которого не знала даже Луиза, — быть может, он прольёт какой-нибудь свет на происшедшее?
Гард подвинул тетрадь поближе и открыл первую страницу.
«15 апреля 19… года. Я начинаю дневник, — прочёл комиссар слова, написанные твёрдым, чётким почерком. — Я начинаю его, потому что боюсь: меня убьют. Если это произойдёт, пусть мои записи послужат предостережением…»
Гард поднял голову:
— Скажите, Луиза, у вашего мужа есть сейф?
Луиза пошевелилась в своём углу, потом до комиссара донёсся её тихий голос:
— Нет, комиссар, но некоторые документы или ещё что-то он запирал в левом ящике стола. Этот ящик несгораем.
— А ключ?
— Всегда носил на шее, вы же видели, иначе мы не открыли бы ящик.
— Благодарю вас, Луиза. Простите, что я вынужден иногда задавать вам такие вопросы… Кстати, вы знали, над чем работал ваш муж?
Луиза помолчала.
— Нет, комиссар, — наконец сказала она, — свои занятия он держал от меня в секрете.
— Только от вас?
— Не знаю.
Гард вернулся к столу и стал читать дальше:
«Это волновало меня давно. Почему один человек легко сочиняет стихи, другой умеет рисовать, третий оперирует сложнейшими формулами, а мне всё это никогда не дано испытать? Я знаю математика, способность которого ориентироваться в неразберихе абстрактных символов просто поразительна. Как он это делает? Величайшая, непостижимая тайна другой личности! Я думал об этом много, но только сейчас нашёл путь. Кажется, верный. Бинарная сигма-реакция с четырёхмерной переориентацией унитарных триплексов!..»
— Луиза, что такое триплексы? — спросил Гард.
— Простите, комиссар, но этого я тоже не знаю.
«Я убеждён, что именно в этом всё дело, — читал дальше Гард. — Сегодня приступаю к опытам. При этом отчётливо сознаю, чем мне это грозит. Но я вступил на этот страшный путь и пройду по нему до конца. Если со мной что-либо случится, дневник кое-что объяснит. Разумеется, всё, что я напишу в этой тетради, будет записано с помощью терминов, значение которых известно только мне. Я не хочу, чтобы кто-нибудь мог повторить мои опыты. Это слишком опасно. Но я знаю, что когда-нибудь люди научатся расшифровывать любые загадки. К тому времени человечество будет гуманным, ему не страшна станет даже моя раскрытая тайна. Тебе я пишу, завтрашний день мира!»
«Он не лишён сентиментальности, — подумал Гард, переворачивая страницу за страницей. — Но какова же его тайна, чёрт возьми? И способно ли её раскрытие пролить хоть капельку света на Преступление?»
Дальше, почти на десяти или пятнадцати страницах, шло подробное описание каких-то непонятных Гарду экспериментов. Значки, цифры, формулы, иносказания, восклицательные и вопросительные знаки, странные термины… Наконец, ближе к концу появились записи, которые Гард назвал про себя «человеческими».
«Сегодня Он поинтересовался, чем я занимаюсь дома и по вечерам в лаборатории. Я что-то ответил, скорее всего невразумительное, и Он, конечно, стал что-то подозревать. К сожалению, у меня нет другого выхода: эти опыты я могу ставить только в лабораторных условиях, а Он редко уходит раньше меня».
Затем снова шли цифры и формулы, и каждый столбик венчался лаконичным: «Провал», «Провал», «Провал!», «Провал!!» И наконец:
«Кажется, придётся посвятить Его в мои дела. Детали и самое главное останутся известны только мне, и без меня Он всё равно ничего не сможет сделать. Но основную идею придётся Ему сообщить. Мне необходима Его помощь, хотя я прокляну тот момент, когда увижу его кривую улыбку, обращённую ко мне после признания!»
Последние три страницы состояли из одних цифр и знаков. Последняя страничка содержала две лаконичные записи:
«Я сказал Ему. Он вникнул. Он дал совет. Я олух! Как я не сообразил, что сигма-реакцию надо вести в отрицательном режиме! Я попробую. Но теперь Он знает почти всё…
Попробовал. Получилось!!! Правда, не совсем то, на что я рассчитывал, но всё равно грандиозно! Люди, вы нашли то, что всегда искали и чего всегда боялись!!! Я могу дать вам в руки надежду и страх!»
На этом дневник обрывался.
Гард в задумчивости поднял голову, посмотрел в темень за окном, прислушался к перестуку дождевых капель о карниз.
Что прибавило ему чтение дневника, осложнило или облегчило решение загадки? Ясно, что убийца не был случайным человеком, он действовал умышленно, заранее обдумав преступление. Его целью могло быть либо устранение конкурента, либо завладение самим открытием, что, впрочем, не исключало и убийство Лео Лансэре. В таком случае преступник должен был знать о дневнике или предполагать, что запись экспериментов ведётся. Если так, он должен был более тщательно подготовить свою акцию, но почему-то не подготовил, если дневник сейчас находится не у него, а в руках комиссара Гарда. Стало быть, либо преступник действовал неумело, либо ему помешали довести задуманное до конца. Но если помешала Луиза — а кроме неё и спящего ребёнка, в доме никого не было, — матёрый преступник пошёл бы ещё на одно убийство, благо цель у него была безмерной важности. Почему же удрал, испугавшись слабой женщины? А если не хотел её убивать, то лишь по одной причине: действовал с ней заодно. С другой стороны, если они были в сговоре, то почему не воспользовались ключом, о существовании которого Луиза знала?
«Стоп, пора остановиться в своих подсчётах, — решил Гард. — Вариантов так много, что дальнейшие рассуждения лишь принесут вред».
Он внимательно осмотрел ящик стола. Ни царапин, ни трещин, никаких следов, говорящих о попытке открыть ящик без помощи ключа. Ну-с, а что же Луиза?
Гард поднялся и вновь подошёл к кушетке.
— Вы уверены, Луиза, что ваш муж всегда носил ключ на шее?
— Как носят крест верующие, — сказала Луиза.
— Вы когда-нибудь сами открывали этот ящик?
— Нет.
— И вас не интересовало, что там лежит?
— Простите, комиссар, но я никогда не ревновала Лео.
«Н-да, — подумал Гард, — она непробиваема».
— В таком случае я прочитаю вам его дневник.
Женщина всплеснула руками:
— Не надо, комиссар, умоляю вас! Мне кажется, там написано нечто такое, что может изменить моё мнение об отце моего ребёнка! Умоляю вас, комиссар, если я права, дайте мне возможность сохранить о муже самые добрые воспоминания!
— О нет, Луиза, не беспокойтесь, там нет ни слова из того, что вы сейчас придумали. Там всего лишь описание опытов…
— Они меня уже давно не интересуют, комиссар.
— Ну что ж, прекрасно. Тогда перечислите мне всех сослуживцев супруга по лаборатории, которых вы знаете.
— Начать с шефа?
— Как вам угодно.
Выражение лица Луизы стало жёстким и неприятным, но ровно через секунду оно приняло своё обычное выражение.
— Профессор Грег Грейчер, — лишённым окраски голосом произнесла Луиза. — Научный сотрудник Берток, научный сот…
— Минуту, — прервал Гард. — Скажите откровенно: вы не любите шефа?
Луиза молчала.
— Вы боитесь его? — быстро спросил Гард. — Ну, отвечайте, отвечайте же!
— Да, комиссар. Боюсь и не люблю.
— Почему?
— Не знаю. Наверное, из-за того, что так же к нему относился Лео.
— А Лео почему?
— Не знаю.
— Как называл шефа ваш супруг? — спросил Гард.
— Шефом.
— А по имени?
— Иногда по имени.
— А говорил о нём «он» или «ему», «его»?
— Не понимаю.
— Ну, он с удовольствием произносил его имя?
— Вы шутите, комиссар?
Гард умолк. Ему казалось, эта женщина искренне стремится помочь, и между тем где-то подсознательно у комиссара вновь возникла мысль о её непробиваемости.
— Ладно, Луиза, оставим этот разговор. Последний вопрос: шеф бывал когда-нибудь в этом доме?
— Нет, комиссар. Во всяком случае, при мне. И Лео никогда не говорил о его визитах.
— Вы очень устали?
— Да.
— Джонстон, проводите Луизу в спальню.
— Я хотела бы остаться здесь, комиссар.
— Пожалуйста. Спокойной ночи. — Гард направился к двери, увлекая за собой полицейских агентов. Остановившись в дверях, он в последний раз повернулся к Луизе: — Прошу прощения, Луиза, но вы когда-нибудь видели, как улыбается шеф?
— Не помню.
— Не так? — И Гард скривил губы в улыбке.
Луиза долго глядела на комиссара недоумевающим взором, а потом тихо произнесла:
— Я не хочу вас обидеть, комиссар, но вам не кажется, что вы ведёте себя глупо?
Быть может, впервые за сегодняшний вечер комиссар Гард смутился. Он убрал кривую улыбку со своего лица и, пробормотав какие-то извинения, вышел из комнаты.
