Уполномоченный по копытам жевал трубочку, следя за тем, чтобы крем невыдавливалсяс противоположного конца. Этот харч богов он запивал сельтерской водой с зеленым сиропом «свежеесено». Курьер пил целебный кефир. Перед ним стояли уже шесть пустых бутылочек. Из седьмой Паниковский озабоченно вытряхивал в стакан густую жидкость. Сегодня в конторе новая письмоводительница платила жалованье по ведомости, подписанной Бендером, и друзья наслаждались прохладой, шедшей от итальянских каменных плит буфета, от несгораемого шкафа-ледника, где хранилась мокрая брынза, от потемневших цилиндрических баллонов с шипучей водой и от мраморного прилавка. Кусок льда выскользнул из шкафа и лежал на полу, истекая водой. На него приятно было взглянуть после утомительного вида улицы с короткими тенями, с прибитыми жарою прохожими и очумевшими от жажды псами.
– Хороший город Черноморск,– сказал Паниковский, облизываясь. –Я здесь поправился.Кефир хорошо помогает от сердца.
Это сообщение почему-то рассмешило Балаганова. Он неосторожно прижал трубочку, и из нее выдавилась толстая колбаска крема, которую уполномоченный еле успел подхватить на лету.
– Знаете, Шура, – продолжал Паниковский, – я как-то перестал доверять Бендеру. Он что-то не то делает.
– Ну, ну,– угрожающе сказал Балаганов. – Тебя не спрашивали!
– Нет, серьезно, яочень уважаю Остапа Ибрагимовича,это такой человек!.. Даже Фунт, – вы знаете, как я уважаю Фунта, – сказал про Бендера, что это–голова. Но я вам скажу, Шура,Фунт – осел.Ей-богу, это такой дурак!Просто жалкая, ничтожная личность! А против Бендера я ничего не возражаю. Но мне кое-что не нравится. Вам, Шура, я все скажу,как родному.
Со времени последней беседы с субинспекторомуголовногорозыска к Балаганову никто не обращался как к родному. Поэтому он с удовлетворением выслушал слова курьера и легкомысленно разрешил ему продолжать.
– Вы знаете, Шура, – зашептал Паниковский, – я очень уважаю Бендера, но я вам должен сказать– Бендер осел! Ей-богу, жалкая, ничтожная личность!..
– Но, но,– предостерегающе сказал Балаганов.
– При чемтут но–но! Вы только подумайте, на что он тратит наши деньги!Вы только вспомните.Зачем нам эта дурацкая контора? Сколько расходов! Одному Фунту мы платим сто двадцать. А конторщица! Теперь еще каких-то двух прислали, я видел – они сегодня жалованье по ведомости получали. Бронеподростки! Зачем это все? Он говорит – для легальности. Плевал я на легальность, если она стоит таких денег!А оленьи рога за шестьдесят пять рублей! А чернильница! А все эти дыросшиватели!..
Паниковский расстегнул пиджак, и полтинничная манишка, пристегнутая к шее нарушителя конвенции, взвилась вверх, свернувшись как пергаментный свиток. Но Паниковский так разгорячился, что не обратил на это внимания.
– Да, Шура. Мы с вами получаем мизерный оклад, а он купается в роскоши. И зачем, спрашиваю я, он ездил на Кавказ? Он говорит – в командировку. Не верю.Паниковский не обязан всему верить.И я бегал для него на пристань за билетом. Заметьте себе, за билетом первого класса. Этот невский франт не может ездить во второмклассе.Вот куда уходят наши десять тысяч! Он разговаривает помеждугороднемутелефону, рассылает по всему свету телеграммы-молнии!Вы знаете, сколько стоит молния? Сорок копеек слово.Любое слово стоит сорок копеек!А явынужденотказывать себе в кефире, который нужен мне для здоровья. Я старый, больной человек. Скажу вам прямо–Бендер это не голова!
– Вы все-таки не очень-то, – заметил Балаганов, колеблясь, – ведьБендер сделал из вас человека. Вспомните, как в Арбатове выбегалис гусем. А теперь вы служите, получаете ставку, вы член общества!
– Я не хочу быть членом общества! –завизжалвдруг Паниковский и, понизив голос, добавил: – Ваш Бендер – идиот!Затеял эти дурацкие розыски, когда деньги можно сегодня же взять голыми руками.
Тут уполномоченный по копытам, не помышляя больше о любимом начальнике, пододвинулся к Паниковскому. И тот, беспрерывно отгибая вниз непослушную манишку, поведал Балаганову о серьезнейшем опыте, который он проделал на свой страх и риск.
Оказывается, Паниковский не дремал.В тот день, когда великий комбинатор и Балаганов гонялись за Скумбриевичем, Паниковский самовольно бросил контору на старого Фунта, тайно проник в комнату Корейко и, пользуясь отсутствием хозяина, произвел в нейтщательнейшийосмотр. Конечно, никаких денег он в комнате не нашел, но оннашелнечто получше – гири, очень большие черные гири, пуда по полтора каждая.
– Вам, Шура, я скажу как родному.Бендер всегда нас учил, что человека кормят идеи. А сам не мог разгадать простой вещи. Не хватило соображения. Ваше счастье, Балаганов, что вы работаете с Паниковским.Я раскрыл секрет этих гирь.
Паниковский поймал наконец живой хвостик своей манишки, пристегнул его к пуговице на брюках и торжественно взглянул на Балаганова.
– Какой же может быть секрет? – разочарованно молвил уполномоченный по копытам. – Обыкновенные гири для гимнастики!
– Вы знаете, Шура, как я вас уважаю, – загорячился Паниковский, – но вы осел!Это золотые гири.Понимаете? Гири из чистого золота! Каждая гиря по полтора пуда, трипуда чистого золота. Это я сразу понял, меня прямо как ударило!Я стоял перед этими гирями ибезумнохохотал. Какой подлец этот Корейко! Отлил себе золотые гири, покрасил их в черный цвет и думает, что никто не узнает. Вам, Шура, я скажу как родному– разве я вам рассказал быэтот секрет, если бы могвынестигири один? Но я старый, больной человек, а гири тяжелые. И я вас приглашаю как родного. Я не Бендер. Я честный.
– А вдруг они не золотые? – спросил любимый сын лейтенанта, которому очень хотелось, чтобы Паниковский возможно скорее развеял его сомнения.
– А какиежеони, по-вашему? – иронически спросил нарушитель конвенции.
– Да, – сказал Балаганов,мигаярыжими ресницами, – теперь мне ясно. Смотрите, пожалуйста, старик – и все раскрыл!А Бендер действительно что-то не то делает,пишет бумажки, ездит... Мы ему все-таки дадим часть, по справедливости, а?
– С какой стати? – возразил Паниковский. – Все нам.Теперь мы замечательно будем жить, Шура!Я вставлю себе золотые зубы и женюсь, ей-богу,женюсь, честное, благородное слово!..
Ценные гири решено было изъять без промедления.
– Заплатите за кефир, Шура, – сказал Паниковский, – потом сочтемся.
Заговорщики вышли из буфета и, ослепленные солнцем, принялись кружить по городу. Их томило нетерпение. Они подолгу стояли на городских мостах и, налегши животами на парапет, безучастно глядели вниз, на крыши домовиспускавшиеся в гавань улицы, по которым с осторожностью лошади съезжали грузовики. Жирные портовые воробьи долбили клювами мостовую, в то время как из всех подворотен за ними следили грязные кошки. За ржавыми крышами, чердачными фонарями и антеннамивиднеласьсиненькая вода, катерок, бежавший во весь дух, и желтая пароходная труба с большой красной буквой. Время от времени Паниковскийподымалголову и принимался считать. Он переводил пуды на килограммы,килограммы настарозаветные золотники, и каждый раз получалась такая заманчивая цифра, что нарушитель конвенции даже легонько повизгивал.
В одиннадцатом часу вечера молочные братья, кренясь под тяжестью двух больших гирь, шли по направлению к конторе по заготовке рогов и копыт. Паниковский нес свою долю обеими руками, выпятив живот и радостно пыхтя. Он часто останавливался, ставил гирю на тротуар и бормотал: «Женюсь! Честное, благородное слово, женюсь!» Здоровяк Балаганов держал гирю на плече. Иногда Паниковский никак не мог повернуть за угол, потому что гиря по инерции продолжала тащить его вперед. Тогда Балаганов свободной рукой придерживал Паниковского за шиворот и придавал его телу нужное направление.
У дверей конторы они остановились.
– Сейчас мы отпилим по кусочку, – озабоченно сказал Паниковский, – а завтра утром продадим. У меня есть один знакомый часовщик, господин Биберхам. Он даст настоящую цену. Не то что в Черноторге, где никогда настоящей цены не дадут.
Но тут заговорщики заметили, что из-под зеленых конторских занавесок пробивается свет.
– Ктожтам может быть в такой час? – удивился Балаганов, нагибаясь к замочной скважине.
