И тут Мазин задал вопрос, который возник внезапно не только для Валерия, но и для него самого.
— У тебя есть паспорт?
— Паспорт?
— Ну, пусть не паспорт, любой документ, подтверждающий личность.
— Мою? Вы что?..
Валерий, как под гипнозом, вытащил затрепанную книжечку.
— Это удостоверение. Правда, карточка отвалилась.
— Фотография мне не нужна. Спасибо. Мазин вернул удостоверение и рассмеялся.
— Я ж говорил, что радуга — хорошая примета. А теперь скажи, наконец, за что ты ударил пасечника?
Валерий, сбитый с толку «проверкой документов», не противился.
— Представьте мое состояние. Отец. Марина. Паташон. Все перепуталось. А тут является этот духобор с сивухой.
— Водку принес Демьяныч?
— Со стаканчиками.
— Зачем он пришел? С выпивкой. Он же непьющий.
— Не понимаю. Что-то потребовалось. Предложил выпить. Я отказался. Выпил уже немало и больше пить не хотел Пил я, чтобы заглушить себя, но напиваться, превращаться в скота не собирался. Но главное — не понравился он мне, вел себя нагло.
— Нагло? — удивился Мазин, не представляя деликатного пасечника в подобном состоянии.
— Не хамил, разумеется, открыто, но внутренне как-то нахальничал. Развалился, наследил ботинками.
— Какими ботинками?
— Отвратительными, грязными ботинками.
— Тебе не померещились они спьяну? — Мазин поднялся, отмахиваясь от комаров. — На мертвом Демьяныче были сапоги, резиновые сапоги, которые привез ему Борис Михайлович.
— Не мог же я так упиться! У меня память на детали.
— Оставим пока… Итак, старик раздражал тебя?
— Действовал на нервы. Вытащил бутылку, не сомневаясь, что я стану пить. Дальше — больше. Слушаю — и ушам не верю. Заговорил о Марине.
Валерий замолчал.
— Что именно?
— Что-то гнусное, хотя и елейно. Я ударил. Он лязгнул зубами — и… и все!
— Все так все. От удара по лицу он умереть не мог. Как дальше жить будем, Валерий?
— В пустыню удалюсь. Подобно древним отшельникам. Если в тюрьму не посадите.
— Боишься?
— Боюсь. Когда признаться решил, не боялся. А теперь неохота.
— Завтра и в пустыню не захочется?
— С пустыней безвыходно. Вы не в курсе, как там налажено снабжение акридами? На стройках союзного значения?
— Только для передовиков производства, — улыбнулся Мазин.
— Порядок. Рисовать их буду, поделятся А что такое акриды?
— Не знаю. Я еще многого не знаю, Валерий. Поэтому ты веди себя сдержанно. И в отношении Кушнарева тоже.
— Сами разберетесь? Отца-то уберегите. Сможете?
— Надеюсь. Ну, друг, досматривай радугу, а меня, я вижу, один молодой человек спешит о чем-то проинформировать.
И Мазин двинулся, обходя встречные деревья, туда, где, нетерпеливо перебирая ногами, стоял Коля Филипенко.
— Нашел отца?
— Нашел. Верит он вам, Игорь Николаевич.
— А ты веришь?
— Ага…
— Тогда ответь мне честно, очень честно, Николай. Что нашел отец возле разбитого самолета? Вы же там вместе были?
— Да ничего мы там, Игорь Николаевич, не нашли. И дядя Миша меня расспрашивал. Про ящик какой-то. Я ему сказал: кроме портсигара, ничего мы не нашли. Честное пионерское!
— Этого портсигара?
— Ага… Его папка дяде Мише отдал. Еще как пришли.
— У отца Калугин тоже спрашивал?
— Не… У меня. И предупредил: «О нашем разговоре, Николай, отцу не говори! Ему обидно будет».
Над ущельем блекла, размываясь синевой, радуга.
6. Полдень
![]()
Вертолет не поднимался над скалами. Он избегал их, повторяя изгибы Красной речки, взбираясь навстречу ей выше и выше, подскакивал там, где она обрушивалась водопадами, хитрил, изворачивался вместе с нею, одолевая дикое, заросшее и заваленное скончавшими век деревьями ущелье. Вот путь преградил еще один лесистый откос. Но это уже не были островерхие, вонзающиеся в небо ели. Кто-то тяжелой рукой провел по верхушкам и пригнул ветки к земле. Красноватые кряжистые стволы пограничными столбами вытянулись по краю плато, отделяя лес от высокогорья, от зеленых и разноцветных альпийских лугов, искромсанных в низинах белыми языками снежников. Лететь стало вольнее, панорама расширилась, речка перестала быть стержнем, на который нанизывался стиснутый склонами пейзаж; она потерялась, го растекаясь по кочковатому болотцу, то исчезая под сырым, тяжелым снежным настом. Везде искрилась, сверкала на солнце влага, и Мазин жалел, что нельзя распахнуть запылившийся иллюминатор, как выставляют весной надоевшие, ненужные двойные рамы.
Поздно вечером он зашел к Волокову и, осведомившись, как идут дела, сказал:
— Возможно, я смогу помочь вам, Дмитрий Иванович. Но сначала нужно побывать на Красной речке.
— А преступник не сбежит, Игорь Николаевич?
— Нет. Скажи своим ребятам, пусть спят спокойно. Глебу — персональная благодарность. Он мне помог.
Потом Мазин вернулся домой и долго беседовал с Сосновским.
— Кажется, это единственное решение, Борис? Или я увлекся?
— Не сомневаюсь, что ты прав.
И все-таки почти до рассвета он не мог заснуть…
…Черная тень, бегущая впереди вертолета, уменьшилась Летчик набрал высоту, чтобы пройти над плоской вершиной одной из двух гор, взметнувшихся над долиной крутыми, осыпающимися, голыми склонами. Рядом с машиной появился распластавшийся в воздушном потоке орел. Он смотрел на шумливую, брюхатую, с вытянутым хвостом птицу подозрительно, недобро. Проводил немного и, накренившись, ушел, легко спланировав вниз, к озеру, которое, как и говорил Мазину Коля, синело среди льда оттаявшими полыньями. Тень от вертолета пересекла озеро и заметалась в теснине. Машина начала снижаться. С одной стороны Мазин увидел узенькую, рвущуюся на выступах ленточку водопада, с другой надвинулись коричневатые камни. Он понял, что это и есть Красные скалы.
Человек в гимнастерке ждал их внизу. На шее у него висел карабин. Признав старшим среди прилетевших Волокова, егерь подошел и потянул через голову ремень.
— Добровольно сдаюсь на решение правосудия, — произнес он заранее, видимо, заготовленную фразу и, оглянувшись на Мазина, добавил: — Вины за собой никакой не имею!
После этого Матвей положил карабин на землю.
— Вы Филипенко?
— Так точно, товарищ майор. Разрешите заявить, никакого золота тут и в помине не было. Самолет же вон там находится, а летчика прах, то есть что осталось, поблизости. Все как было, ничего не трогал.
— Посмотрим.
Они пошли цепочкой: рядом с Матвеем Олег, за ним следователь из прокуратуры, потом Волоков, и в хвосте капитан с Глебом. Валерий остался с Мазиным.
— Почему Паташона не арестовали?
— Не весь материал собран.
— Здесь-то что искать? И зачем вы меня притащили? Забил вам Олег мозги несуществующим золотом. Горючее зря сожгли!
— Милиция обязана проверять такие заявления.
— Я-то зачем?
— Ты мне сейчас поможешь. Борис, дай ему компас.
Сосновский вынул круглую коробочку. Валерий с недоумением покрутил ее перед глазами.
— Ты можешь определить направление север-северо-восток?
Художник подержал компас на ладони, дожидаясь, пока успокоится стрелка.
— Сюда?
— Сюда. Отправляйся к водопаду и отмеряй от подножья ровно сто тридцать семь шагов на север-северо-восток.
— Повинуюсь, потому что абсурдно.
Пока он вышагивал по дну теснины, Сосновский заметил:
— Если это не шаги, а метры, возможно расхождение.
— Вряд ли у него была рулетка.
— Эй! — закричал художник. — Что дальше? — Стой на месте.
Мазин подошел к Валерию, взял компас и направился к Красной скале. Оттуда он отсчитал пятьдесят четыре шага и вернулся почти на то же место, где ждал художник. Речка здесь срывалась с уступа небольшим водопадиком, под ним виднелось углубление, куда не проникал поток. В углублении зеленели мхом камни.
