Читаем без скачивания Наследство - Кэтрин Вебб

Он умолк, по щекам покатились слезы.

Кэролайн зажмурилась.

— Что ж, — заговорила она наконец медленно, как пьяная. — Придется вам съездить и привезти ее сюда. Корину не нужна другая лошадь, только эта.

Хатч озадаченно смотрел на нее, не понимая.

— Где же доктор? — спросила Кэролайн, поворачиваясь к кровати.

Темная вода, растекаясь вокруг Корина, запятнала нежный шелк одеяла. Кляксы алого цвета расцветали под грудью и руками, будто нездоровый румянец. Правое плечо его торчало под неестественным углом, а голова клонилась налево, все время только в левую сторону. Кэролайн просунула руки под одеяло, чтобы проверить, согревается ли Корин, но его тело оставалось холодным, твердым, каким-то неправильным. Она легла головой к его голове, отказываясь слушать тихий, обезумевший от страха голос из закоулков сознания, уже понимавшего, что Корин мертв.

Корина похоронили на его земле, на вершине зеленого холма примерно в ста пятидесяти футах от дома и неподалеку от источника сладкой чистой воды. Из Вудворда приехал пастор и пытался убедить Кэролайн, что погребение лучше провести в городе и похоронить покойника на церковном кладбище, но, поскольку Кэролайн молчала и не отвечала ему, последнее слово осталось за Хатчем, и он настоял, чтобы последним пристанищем Корина стала прерия. За Кэролайн в тот день присматривали Энджи Фоссет и Сорока. Они одели ее во взятое напрокат черное платье, которое было ей велико и болталось вокруг тонкой талии. Они подыскали для нее и шляпу с вуалью и двумя свисающими сзади черными страусовыми перьями.

— Ты сообщила своей родне, Кэролайн? — спросила Энджи, проводя щеткой по спутанным волосам Кэролайн. — Миленькая, скажи, ты маме написала?

Но Кэролайн не отвечала. У нее не осталось сил жить, дышать, говорить. Энджи окинула ее тревожным взглядом и отвела индианку в сторону. Они о чем-то шептались, но Кэролайн не стала прислушиваться. Они отвели ее на холм, и она стояла у могилы, пока пастор говорил проповедь перед ковбоями, соседями и жителями Вудворда. Над ними нависало мрачное, тусклое небо. Теплый ветер перебирал лежащий на гробе венок из белых роз и уронил на собравшихся несколько капель дождя.

Когда были прочитаны все молитвы и служба закончилась, Хатч сделал несколько шагов и встал в изголовье гроба. Присутствующие ждали, почтительно опустив глаза, а поскольку Хатч так и не начал говорить, подождали еще, время от времени поглядывая на него. Даже Кэролайн подняла от земли заплаканные глаза. Наконец, набрав полную грудь воздуха, Хатч заговорил низким голосом, спокойно и твердо:

— Священник сейчас сказал хорошую речь, и я знаю, что он хотел ею нас утешить. И для кого-то это, может, и станет утешением — знать, что Корин Мэсси ушел от нас в Царствие Небесное. Осмелюсь заметить, что и сам я, пожалуй, со временем смогу найти утешение в этой мысли. Надеюсь, ему там понравится. Надеюсь, там много хороших лошадей и просторные зеленые поля, по которым он может на них скакать. Я надеюсь, что небо там цвета утренней зари над прерией. Но сегодня… — Хатч замолчал, голос его дрогнул. — Сегодня я думаю, что Бог меня простит, если я попеняю Ему, что Он так рано забрал от нас Корина. Только сегодня я скажу, что нас, по-моему, здорово обидели, отняв у нас такого друга. Потому что мы будем очень горевать по нему. Я буду очень горевать. Больше, чем могу выразить словами. Он был лучшим из нас, и таким честным и добрым человеком, каких и встретить-то нельзя.

Хатч трудно сглотнул, на щеки упали две слезинки. Он небрежно смахнул их тыльной стороной ладони, потом прочистил горло и запел:

Где роса на траве и сидит мотылек,Где в прерии дикая роза цветет,Где ветер гуляет и воет койот,Друзья на холмах схоронили его.

Песня его звучала заунывно и скорбно, словно сам ветер прерии, и продувала Кэролайн насквозь. Она почувствовала себя бесплотной и легкой, как воздух, невесомой, как облака в небе. Ее взгляд не отрывался от гроба из светлого дерева. Ничто в этом гробе не говорило о Корине, не напоминало ей о нем. Его как будто стерли с лица земли, думала Кэролайн, и это казалось ей невероятным. У нее не осталось ни его фотографий, ни портретов. Его запах уже выдыхался из подушек, из одежды. Хатч, Джо, Джейкоб Фоссет и еще трое мужчин встали по обе стороны гроба, обветренными руками взялись за канаты и потянули. Снова заговорил пастор, но Кэролайн повернулась и побежала прочь с холма, а складки чужого платья, хлопая, летели за ней, будто темное эхо ее подвенечного наряда. Ей нестерпимо было видеть, как натянулись канаты и напряглись руки под тяжестью лежащего в гробу. Невыносимо было думать о том, что он там, в гробу; зияющая чернота поджидающей его открытой могилы отталкивала.

— Не оставляй ее одну ни на миг. Ни на единый миг, Мэгги. Довольно она настрадалась от одиночества при живом Корине, помоги ей Господи… — нашептывала Энджи Сороке, собираясь домой после похорон.

Кэролайн стояла рядом, но Энджи была уверена, что ей не до них. Наконец Энджи подошла к ней, положила надежные руки ей на плечи.

— В четверг я приеду, Кэролайн, — пообещала она печально, но когда она уже открывала дверь, Кэролайн наконец вновь обрела дар речи.

— Не уезжай! — прохрипела она. Она не могла остаться одна, не могла этого выдержать. Пустота в доме ужасала ее теперь не меньше, чем просторы снаружи. — Умоляю, не уходи, Энджи…

Энджи повернулась к ней с изменившимся лицом.

— О, Кэролайн! — вздохнула она, обнимая соседку. — У меня сердце разрывается от жалости к тебе, правда.

Услышав это, Кэролайн расплакалась, прижавшись сотрясающимся от рыданий телом к Энджи.

— Я… я этого не вынесу… я не выдержу! — рыдала она так, что, казалось, от чудовищной боли ее тело вот-вот разорвется.

Сорока спрятала лицо в ладонях и покачивала головой от горя.

В какой-то момент Энджи пришлось-таки уехать — у нее была своя семья, которая в ней нуждалась. Сорока старалась быть рядом почти все время. Она спала на сложенном одеяле в гостиной, и Уильям был рядом с ней. Ночью его плач будил Кэролайн, и она страшно пугалась незнакомых пронзительных звуков. Спросонья ей казалось, что в дом проникли койоты, что где-то кричит от боли вернувшийся к ней Корин. А когда она просыпалась окончательно, на нее снова наваливалась все та же непроходящая апатия. Однажды ночью она выглянула в щелку и увидела, как при свете свечи смуглая женщина кормит младенца, напевая ему так тихо, что Кэролайн могла бы принять этот звук за дуновение ветра или за шум крови в ушах. Темнота за спиной казалась ей враждебной, словно там прятался упырь, и она боялась обернуться и увидеть его. Темнота пустой спальни, такой же пустой, как все остальное. Тоска по Корину, когда она легла в эту темную постель, полоснула по сердцу, как нож, и медленно проворачивалась в ране. Поэтому сейчас она долго стояла у двери и глядела в щель, привлеченная светом, как мотылек, пока Сорока не перестала петь и едва заметно не переменила позу — ровно настолько, чтобы показать: она чувствует, что на нее смотрят.

Сражаться с летним зноем теперь не имело для Кэролайн никакого смысла. Она выполняла все, что ей велели, и даже ела, пока рядом сидела Сорока и уговаривала. По вечерам Сорока, тихо болтая о всякой ерунде, раздевала. Кэролайн и расчесывала ей волосы, как это когда-то делала Сара Кэролайн прикрывала глаза и вспоминала те времена, беспросветную печаль после смерти родителей и то, как ей казалось, что никогда уже не будет так скверно и так одиноко. Но то, что происходило с ней сейчас, было хуже, намного, намного хуже.

— Помнишь, как мой отец водил нас с тобой в цирк? — шептала она с улыбкой, точнее, с призраком улыбки.

— Кто такая Сара? — резко спросила Сорока. — Я Сорока, я ваш друг, миссис Мэсси.

Открыв глаза, Кэролайн поймала взгляд индианки в зеркале.

— Да, конечно, — беззвучно согласилась Кэролайн, не желая признаться в том, что на мгновение перестала понимать, кто она и где находится.

Хлопоча по хозяйству, Сорока стала сажать Уильяма на колени к Кэролайн. Отчасти она приняла такое решение потому, что Кэролайн часами молчала или сидела с неподвижным, застывшим лицом, не отвечая на вопросы. Мальчик, которому исполнилось уже десять месяцев, вскоре начинал ерзать и копошиться, так что ей приходилось удерживать его на руках, успокаивать, обращать на него внимание.

— Спойте ему, миссис Мэсси. Расскажите ему историю про сад Эдена, — настаивала Сорока, и, хотя Кэролайн не могла найти в своем сердце ни сказок, ни песен, для ребенка у нее находилось подобие улыбки, а руки ее оживали настолько, чтобы пощекотать его, удержать и посадить поудобнее. Она не возражала, когда он дергал ее за волосы. Уильям с любопытством рассматривал ее своими бархатными темными глазками, пускал слюни и улыбался, а иногда Кэролайн хватала его и прижимала к себе, зажмурившись, словно черпала силу из крохотного тельца. В эти мгновения Сорока оказывалась рядом, готовая выхватить ребенка, если объятия окажутся слишком крепкими и напугают его.