Глава 26.1
Ёлку он любил наряжать с самого детства, но когда наступает бунтарская юность, признаваться в таком становится вроде как зазорно. Возня с игрушками, пусть и ёлочными, не для крутых пацанов, пусть в душе она по-прежнему и приводит их в восторг.
Как оказалось, подобное занятие может дарить ещё большее удовольствие, если занимаешься им с Евгенией Станиславовной Мироновой.
В процессе сложнейшей миссии по декорированию хвойного они пару раз едва не подрались, и ещё пару раз его подчинённая едва не сослала его обратно в гостевую. Он всегда подозревал, что Миронова была той ещё командиршей и маленькой тиранкой, которая умела настоять на своём, если чувствовала собственную правоту.
Или это просто ты, Волков, превращался рядом с ней в настоящую тряпку, безо всяких зазрений совести признавая, что так собой командовать позволил бы только ей. Вот такие признания приходилось делать самому себе, проведя с ней наедине всего каких-то пару дней.
«Шары так не вешают».
«И зачем вы её сюда прилепили?»
«Смотрится не симметрично».
«Вы, Андрей Владимирович, вообще в этом ничего не понимаете».
«Куда вы вешаете мишуру?!»
Он мог бы слушать это вечно.
Они возились с ёлкой часов до двух ночи, а потом быстро разбежались по своим комнатам, будто опасались, что их хрупкое, буквально чудом восстановленное перемирие случайно лопнет.
Ему даже удалось несколько часов вздремнуть, прежде чем проснуться от нового шума, теперь уже на кухне — и весь остаток дня потонул в приготовлениях. Причём оба они вели себя до смешного одинаково: снова отчаянно притворялись, будто для них это в порядке вещей — отмечать семейный праздник в компании, считай, незнакомого человека.
Миронова порывалась что-то готовить и печь и угомонилась только после того, как он показал ей стеллаж с готовым ужином — охлаждёнными закусками, шампанским, фруктами, десертами. Всё это доставили сюда буквально за несколько часов до его приезда.
Она только проворчала, что у богачей свои причуды, и потопала из хранилища, будто её обидели в лучших чувствах. Андрей окинул взглядом ожидавшие своего часа деликатесы, вздохнул и вышел следом.
Очевидно, подобными вещами удивить или поразить Миронову было невозможно — даже если бы вместо всего этого ей на тарелку постружили свежих стодолларовых купюр.
А потом он понял, насколько всё это на самом деле неважно… И не просто понял, а ощутил, прочувствовал.
К полуночи они успели отзвониться родне и друзьям, поздравить всех с Наступающим. Миронова, надев его бордовую футболку и в цвет ей спортивные шорты, уселась на мягкую шкуру прямо под ёлкой, расставив на журнальном столике праздничный ужин. Гирлянда сияла, за окнами снова повалил снег, на который они оба давным-давно наплевали.
И Андрея с головой окунуло в состояние, близкое к дежавю, к странной, определённо ложной ностальгии. Будто он каким-то образом оказался в уютном и знакомом где-то, где прежде бывал, но ничего оттуда не запомнил, кроме ощущений. Будто настоящим и реальным было только вот это здесь и сейчас, а всё остальное — тот большой мир где-то далеко за окном, внизу и на тысячи километров вокруг — и не существовал вовсе, растворился, растаял.
Андрей смотрел, как она расставляет бокалы, двигает туда-сюда блюда с закуской, морщит нос и снова что-то меняет в сервировке, и представлял, как бы он провёл эту ночь с Катериной.
Поели бы, выпили, он подарил бы ей бриллиантовые серьги в комплект к её любимой цепочке, и они занялись бы любовью. Вернее, сексом. Не было между ними никакой любви. Всё начиналось как удобный ход и продолжалось просто по привычке.
Как скучно, пресно и неизобретательно он собирался провести свой Новый год…
***
— А это зачем? — он ткнул пальцем в блестящую конфетную обёртку, которую Миронова умудрилась скрутить в замысловатый бантик и прилепить на еловую ветку.
Новогодняя полночь отгремела. Они потягивали шампанское, совсем по-домашнему развалившись на просторной шкуре у мигавшей огоньками гирлянд ёлки.
— Не зачем, — пожала плечами она, взгляд серых глаз затуманился. — У нас так мама с папой делали, когда он был жив.
Твою-то мать… Андрей даже выпрямился, прошёлся рукой по волосам. Его уважение к её личной жизни, кажется, переставало себя оправдывать. Пока он держался в стороне, всё шло нормально, но сейчас… Однако начни он её изучать, велика опасность, что остановиться у него уже не получится.
— Извините… ч-чёрт… Я не знал.
Женя качнула головой:
— Ничего страшного. Вы и не обязаны. Я уже… мы как-то примирились. Ну, насколько это возможно.
— Давно?
— По времени — шесть лет. По ощущениям — будто вчера.
При виде её печального, как-то разом осунувшегося лица что-то внутри Андрея с треском ломалось, будто от громадного айсберга отваливались и рушились в воду ледяные глыбы.
