— Знаешь, давай, я пойду кофе заварю? — предложил он неожиданно, проникшись в который уже раз сочувствием к этой замечательной и загадочной девушке.
— Правда?! — обрадовалась она. — Давай! С меня поцелуй!.. Воздушный.
— А не воздушный? — спросил Тарас.
— А не воздушный потом!
Тарас, так и не выключив аппарат, веселым, бодрым шагом направился в сторону дома. Было уже совсем темно. И только светофоры своим желтым миганием распугивали темноту на перекрестках.
И вдруг, уже на Пекарской, в самом начале, неприятное волнение охватило его. Бросив взгляд на подсвеченный индикатор, Тарас увидел, как стрелка рванула в красную зону и даже ударилась о «предел» — маленький стопор, толщиной с оконный гвоздик.
Тарас остановился. Стрелка чуть отошла от стопора и тоже остановилась. Тишина зазвенела у Тараса в ушах.
Он сделал пару шагов назад, не отрывая взгляда от индикатора. Стрелка поползла дальше по красной территории. Отошел еще на пару шагов назад и уже не по стрелке, а по собственному состоянию понял, что что-то тут не так. Дрожь пробежала по телу. Он оглянулся по сторонам. В двух метрах от него — закрытые деревянные двери в парадное дома.
Тарас попытался успокоиться и поймал себя на странном раздвоении ума и тела. Умом он кое-как управлял и панике в этот раз не поддался, а вот тело вело себя как-то по-детски непослушно. Он чувствовал дрожь в пальцах, неприятный холодок коснулся шеи.
Тарас приподнял аппарат и подошел к двери в парадное, ощущая одновременно, как сами ноги сопротивляются его продвижению. Стрелка уперлась в стопор. Дрожь поднималась от пяток и пальцев на ногах к коленям и выше.
Почему-то стало не хватать воздуха, и он сделал глубокий вдох, тут же ощутив, как на язык от этого вздоха осела соль, морская соль. И птичий крик-хохот, уже слышанный раньше, снова зазвенел над головой. Он хотел из последних сил воли открыть дверь и заглянуть в парадное, но тут тело сдалось, окончательно отказавшись подчиняться командам.
И Тарас отошел на шаг, потом еще на два от двери, и даже там, несмотря на то что теперь до двери в парадное было не меньше полутора метров, он стоял с трудом, с трудом сдерживая себя от желания бежать, бежать прочь.
Стрелка всё еще оставалась на красном, но близость ее к зеленому полю чуть успокаивала.
Тарас всё-таки отошел еще метра на три и снова проверил индикатор. Стрелка остановилась на границе красного и зеленого. Тарас вздохнул с облегчением. Ноги ожили, словно неприятная судорога отпустила их. Он вновь оглянулся по сторонам, опять вспомнил о контурных схемах, унесенных соседом. Бросил взгляд в темное, затихшее, освободившееся от птичьих криков небо. И тут соль на кончике языка напомнила о себе, точнее, об этом моменте физического, телесного страха, пережитого тут несколько минут назад.
Он запомнил двери, запомнил дом, запомнил молчаливые темные окна. «Надо будет с утра забрать карты и заштриховать это место», — подумал он.
И продолжил путь домой, забыв на какое-то время об обещании, данном Дарке, и одновременно думая о том, что не от денег возникают эти странные негативные эмоции. Деньги «фонили» и «фонят» всегда! Он не удивился бы, если бы они излучали радиацию! Но у них нет соленого вкуса. Во всяком случае, деньги никогда не вызывали у него страха, оторопи, дрожания пальцев. Деньги не вызывали у него ни вкусовых, ни звуковых галюцинаций. А значит, они тут ни при чем!
Уже дома он отключил аппарат, заварил кофе и, налив его в термос, снова отправился на ночную прогулку. Только теперь к обменнику на Франко он пошел другим путем, чтобы не проходить мимо дома, из входа в парадное которого излучались с такой пугающей силой необъяснимые негативные вибрации.
С Даркой он простоял около двух часов, сначала попивая кофе из «веницианских» пепельниц», а потом, когда кофе закончился, просто болтая о разном и время от времени подзуживая ее по поводу «не воздушного» поцелуя.
— Знаешь, — сказала Дарка уже напоследок, когда он уходил. — Мне пообещали антиаллергическую губную помаду! Может, я ее на тебе испытаю?
— Тогда кто из нас будет испытателем помады? — спросил он весело.
— Кто-кто?! Конечно, ты!
Глава 34
Встав и внимательно выслушав на кухне радионовости, Рябцев сходил в ванную, где спокойно — в новостях ведь ничего огорчающего не было — побрился, умылся и так же, в синих «боксерских» трусах босиком, вернулся на кухню. Осенняя сонливость еще не покинула его, и он, механически зажигая газ под чайником с водой, ни о чем не думал, а только внутренне настраивался на новый день. Раньше ощущение бодрости посещало его всякий раз, как только он открывал глаза, врываясь в новый день сначала взглядом, потом мыслью, потом телом. Теперь, и это было следствием приблизившейся вплотную старости, которая тоже чем-то очень похожа на осень, в каждый новый день Рябцев входил медленно, неспешно. Будто боялся, что из-за резких движений может закружиться голова или пошатнуться всё тело.
Взгляд в залитое дождем снаружи окно пробудил первую мысль — мысль о том, что надо одеться. Не так уж на самом деле и тепло было в его квартире.
И пока чайник закипал, Рябцев натягивал брюки, надевал майку, а поверх нее — старый зеленый свитер.
Как только съел два бутерброда с сыром и выпил чаю, что-то «щелкнуло» у него внутри, словно заменили одну из нескольких батареек, приводивших его в движение. И этот, пусть хоть и незначительный прилив энергии вызвал у Рябцева тихую радость, которой он тотчас захотел поделиться со своими питомцами, живущими в голубятне.
Сняв с вешалки зонтик-трость с логотипом киевского пива, найденный недавно на автобусной остановке, Рябцев хлопнул дверью и поспешил вниз по ступенькам.
За дверью парадного раскрыл зонт и дальше отправился уже под монотонную дробь дождевых капель.
Еще два десятка шагов, и он «занырнет» в свой собственный мир, где легче собираться с мыслями и чувствами, где он всегда в гармонии с природой и природа всегда добра и любопытна к нему, ничего не значащему для иного окружающего мира человеку пенсионного возраста.
Уже остановившись у деревянной дверцы с ключом, зажатым в пальцах правой руки, Рябцев заметил на мокрой траве, метрах в двух от голубятни, подозрительное белое пятно. Сунул ключ обратно в карман, подошел, присел на корточки, всё так же держа в левой руке раскрытый над головой зонтик, и ужаснулся. Перед ним лежал один из его белых серпокрылых голубей, растерзанный, с запекшейся на перьях кровью, с откинутой назад маленькой головкой и разбросанными в стороны крыльями.
