Клочья шерсти и кровь на снегу рассказали мне о том, что случилось дальше. Лосенок почти пересек озеро, когда Волк выскочил между ним и берегом. Убийца гнал лосенка все дальше и дальше на лед, а затем преградил ему путь, как корова преграждает путь бычку. Время от времени, когда ему приходило в голову, Волк наскакивал на ло сенка сбоку и своими острыми клыками наносил ему кровавые раны. Волк мог бы быстро покончить с лосенком на льду, но он предпочел продлить его мучения и свое удовольствие.
Идя по следам на озере, я увидел место, где Волк залег в сне гу и дал лосенку возможность скрыться на берегу. Некоторое время я изучал след, оставленный его брюхом. Я ясно представил себе Волка, лежащим на снегу с дьявольской ухмылкой на морде, и подумал: «Ты знаешь, что лосенок не может уйти далеко. Ты дал ему возможность спрятаться в лесу, чтобы потом снова броситься на него и еще раз получить удовольствие от кровавой игры».
Я прошел по следам лосенка в лес. Там Волк снова догнал его большими прыжками. Следы вели меня через густые ивы и редкие тополя к ельнику. Я уже видел помеченные деревья на просеке, вдоль которой были западни.
Я шел по просеке, глядя вдоль нее. Вдруг я остановился как вкопанный с раскрытыми от изумления глазами. Сердце заби лось.
— Западня! — возглас, сорвавшийся с моих губ был криком удивления и возбуждения. — Слава богам, он попал в западню!
Тут мне показалось, что огромное серое тело, болтавшееся в петле, движется. «Он еще жив», — проговорил я, быстро загнал в ствол патрон и вскинул ружье. Затем медленно опустил его. «Он мертв, как соленый лосось», — сказал я себе. Дерево, к которому был привязан шест с пружиной, слегка двигалось, и от этого тело Волка покачивалось, как если бы он действительно был жив.
Затем мой взгляд упал на лосенка, лежавшего в снегу под петлей. На минуту я забыл о Волке и прошел мимо его болтаю щегося тела, чтобы посмотреть на изувеченного лосенка. Он никогда уже не встанет на ноги, хотя в его теле еще теплилась жизнь. Я приложил дуло ружья к его голове и тихо нажал курок. Так было лучше.
Я снова повернулся к Волку. Он весил, вероятно, около пяти десяти килограммов и, несомненно, был самым крупным из всех мертвых волков, каких я когда-либо видел. Я медленно присел на корточки, раздумывая над тем, как и почему он про считался. Будучи спокойным, Волк никогда бы не сунул голову в западню, как бы хорошо она ни была замаскирована. Волк слишком хорошо знал запах стали. Может быть, действительно повадился кувшин по воду ходить… На мгновение ослепленный желанием догнать лосенка, не видя и не чувствуя ничего вокруг, Волк сунул голову в западню, не успев учуять ее запаха. Его первый отчаянный прыжок освободил пружину, которая удерживала верхушку двадцатипятифутового шеста с прикрепленной к нему петлей. Шест поднялся, и Волк взмыл в воздух, отчаянно стараясь освободиться от предмета, душившего его. Однако петля, как и сам Волк, не знала жалости. Она убивала все, что в нее попадало.
Так погиб Волк. Он был убийцей всю свою жизнь и погиб смертью убийцы. В верхушках деревьев уныло рыдал ветер, и молодой месяц сардонически смотрел вниз и молчал, хотя он многое видел.
Глава XXII
В моем желудке покоилась половина жареной кряквы, а поверх нее — четверть голубичного пирога. Старина-солнце готовилось отойти ко сну, а старуха-луна, толстая, как осенняя репа, соби ралась занять свое место над вершинами деревьев в совершенно иной части света. Это был мой самый любимый час суток. Стая шумливых чернетей переругивалась в зарослях рогоза, а напро тив меня в пруду по брюхо в воде стояла олениха с олененком, утоляя вечернюю жажду.
Бобры вышли на очередную вечернюю вахту для осмотра плотины. Я подумал: «Нынче в этой колонии, вероятно, дюжина бобров, никак не меньше».
Закончился еще один день работы, и приятно было созна вать, что тобой что-то сделано. Будь то мера дров, напиленных, наколотых и уложенных к зиме, или старая протока, расположенная на противоположном конце озера Мелдрам, где поселилась теперь пара выдр. Совершенно очевидно, что, когда озеро снова замерзнет, выдры будут навещать эту протоку, а большинство жителей леса умеют прорубить во льду отверстие, ведущее к подводному входу в жилище выдры, воткнуть пару кольев в дно и поставить ловушку. Хорошая шкурка выдры стоила двадцать пять долларов.
Или, может быть, это было удовлетворение от того, что ты поймал полдюжины виргинских филинов; численность филинов тоже надо было регулировать: они охотились на ондатр. А может быть, это было сознание того, что удалось, наконец, свести сче ты со старым койотом, который в свое время погубил много бобров, но теперь уже не сможет этого делать. Это были мелочи, но тем не менее это все-таки были дела. Все они в конечном итоге составляли нечто большее, а человек живет ради того, чтобы что-либо сделать, завершить.
Вечерние сумерки. Половина населения тайги уже готова отойти ко сну, а другая половина готовится встать на вахту. Тайга никогда не спит. Она трудится день и ночь напролет, она никогда не бывает абсолютно спокойна.
В этот вечер бобрята рано вышли на прогулку. Обычно мать не дает им покидать дом, пока совсем не стемнеет и зоркие глаза хищников уже не смогут увидеть их, но сегодня они убежали из хатки через несколько минут после захода солнца и вереницей поплыли к большому камню.
Может быть, им казалось, что они обманули мать и сумели убежать из дома незаметно. Если так, то они обманывали толь ко себя. Мать начеку. Она лежит неподвижно в центре пруда и очень хорошо знает, где ее малыши. Старую мать-бобриху невозможно обмануть, когда она следит за малышами.
В сентябре будет пять лет, с тех пор как бобры поселились на ирригационной плотине и ручье Мелдрам. Может быть, эта старая бобриха одна из двух первых пар, но я этого не могу доказать. Некоторые охотники говорят, что бобриха может про жить двадцать лет и больше, если она не попадет в капкан или в зубы к хищнику, хотя, каким образом они это установили, я толком не знаю. Наши первые две пары бобров поселились в водах Мелдрам-Крика в 1941 году. Но только через девять лет мы поставили первый капкан и поймали первого бобра. К тому времени не только ручей, но и многие отдаленные озера были набиты бобрами до отказа. Бобры вернулись и в другие ручьи и озера за мили от наших охотничьих владений. Так же как и от камня, упавшего в воду, все шире разбегаются волны, так и бобры к 1950 году расселились по большей части Чилкотина.
На камне едва хватает места для одного бобренка, и каждый из них думает, что это место принадлежит ему. Им по десять недель, а весят они в три раза больше ондатры. Когда они шлепают хвостами по воде, можно поклясться, что это всего лишь форель, выскочившая за мухой. Они научились этому мастерству, наблюдая и слушая, как старшие бобры бьют хвостом по воде, и они запомнят это на всю жизнь.
