Читаем без скачивания За державу обидно - Александр Лебедь

Тут подоспели соответствующие, с позволения сказать, товарищи с соответствующим транспортом типа «воронок». Жмуриков построили, зачитали им постановление, что все они арестованы в административном порядке на 30 суток, и увезли. Вместе с ними были переданы все материалы с описанием их «подвигов» и указанием свидетелей оных. Через две с небольшим недели я снова вернулся к их судьбе и уяснил себе следующую картину: уголовного дела не было возбуждено ни одного, около 30 человек были отпущены на следующее утро, как объяснили, ввиду недостижения ими совершеннолетнего возраста, хотя мальчиков там, прямо скажем, не было. Народ был вполне здоровый и рослый. Остальные провели в СИЗО от двух до пяти суток и тоже были с миром отпущены и растворились в огромном городе. А вместе с ними растворились и многочисленные дела об убитых, избитых, ограбленных, искалеченных, изнасилованных. Нулевой, так сказать, вариант.

Убедившись что с контролирующими район десантниками шутки плохи, граждане, злостные хулиганы, больше масштабно не выступали. Так, множественные подлые и трусливые гнусности типа запущенного в окно или в голову булыжника, вырванных волос у женщин, короткий тычок из толпы в лицо пожилому человеку, после чего ветеран оставался сидеть на тротуаре с разбитым носом, кровь из которого капала на орден Великой Отечественной войны II степени.

Так относительно спокойно события развивались до 7 декабря. Вечером 7-го по программе «Время» было объявлено, что в Армении колоссальное землетрясение. Полностью разрушены города Спитак и Ленинакан, в той или иной степени пострадало большое количество других населенных пунктов. Точное количество жертв неизвестно, но предварительно оно огромно и исчисляется десятками тысяч человек.

Единственный телевизор стоял в фойе нашей импровизированной комендатуры, и смотрели его все: офицеры штаба, солдаты опергрупп, работники райисполкома. Диктор продолжал говорить о чем-то другом, но его не слушали, более того, вскоре телевизор кто-то выключил. В фойе повисла гнетущая тишина. В эту тишину внезапно ворвался какой-то звук, точнее, гамма звуков, сливающихся в какой-то один, общий, торжествующий радостный вой, все более усиливающийся. Я было решил, что у меня слуховые галлюцинации, но судя по тому, как все закрутили головами и начали прислушиваться, это было не так. В торце здания находился небольшой балкон. Выход на него был из коридора. Пытаясь разобраться в природе звуков, я и со мной пять или шесть офицеров вышли на этот балкон. В считанные секунды все стало ясно.

На противоположной стороне улицы, наискосок от здания райисполкома, стояла большая жилая девятиэтажка. Во всех без исключения окнах горел свет, на всех балконах орали, визжали, улюлюкали, дико хохотали люди. Вниз летели пустые бутылки, зажженная бумага, еще какие-то предметы. Девятиэтажка не была одинокой в проявлении своего каннибальского восторга. Аналогичная картина наблюдалась во всех близлежащих домах. Район светился и исступленно восторженно выл. Люди, считающие себя цивилизованными, в той или иной степени воспитанные и образованные, многие, надо полагать, верующие, исповедующие заповеди Корана, вот эти все люди в единодушном порыве неприлично, варварски праздновали колоссальное чужое людское горе. Страстно захотелось взять автомат и перекрестить проклятую девятиэтажку длинной очередью. И хоть таким способом заставить опустившихся до уровня гамадрилов людей вернуться вновь в человеческий облик. Сколько добрых, веселых, разумных, радушных людей встретил я среди азербайджанцев! Какие страстные, убедительные речи говорили мне многие из них! Куда они делись, все разумные и добрые, как стало возможным, что все они растворились в этой, пене, поддались порыву, степень гнусности которого трудно определить? Это загадка. Вывод из которой — промежуточный и печальный — один: от любой ступени цивилизации, любой высшей общественно-экономической формации до феодализма и даже первобытного стада один, не более, шаг, шаг назад, но один… Надо только создать соответствующие условия, и люди оказываются способными мгновенно доказать, что с дерева они слезли недавно.

Не стану говорить, что говорили и что чувствовали находящиеся со мной офицеры. Я понимаю и разделяю их чувства.

Я вернулся к себе и отдал распоряжения об усилении постов и приведении резервных подразделений в готовность номер один. Против ожиданий ночь прошла спокойно.

Землетрясение внесло какой-то моральный надлом в настроение проживающих в Баку армян. Если до него многие высказывались, что все образуется, здравый смысл восторжествует, помиримся, пена сойдет, будем жить, то после 7 декабря 1988 года, когда в глазах большинства азербайджанцев горел огонь торжества, они сломались. Начался массовый исход. Не помогли никакие уговоры, убеждения. Люди слушали, кивали, но глаза большинства из них были тусклы, мутны. До них не доходил да и, наверное, не мог дойти смысл наших увещевательных речей. Мы были для них чужие. Неплохие, человечные, гуманные, готовые помочь, но — чужие. Мы прилетели — улетели, а им здесь жить или не жить. И подавляющее большинство склонилось ко второму — не жить.

Резко возросла нагрузка на подразделения, сопровождающие колонны до Дербента, многие предпочитали этот путь, через Дагестан, как самый короткий и относительно безопасный. Ну получишь, в лучшем случае, половинкой кирпича в ветровое стекло. Если не дремать — увернешься — мелочи!!! Резко возросла нагрузка на аэропорт и вокзал. Аэропорт — это была не моя епархия, а вот вокзал… Вокзал находился во вверенном мне Насиминском районе. Пришлось сначала удвоить, а потом и утроить количество патрулей. Конфликты на вокзале носили множественный и скоротечный характер. Как правило, дело обстояло так: по вокзалу шастали разрозненные группы, изображающие из себя провожающих, встречающих, отъезжающих юнцов. Явно на обострение они не шли, но стоило патрулю отвернуться, как следовал молниеносный налет на отъезжающую армянскую семью или семьи. Следовало несколько ударов в лицо, неважно, мужское или женское, выхватывалась какая-нибудь вещь, и шпана растворялась в толпе, оставляя дико ревущих перепуганных детей и окровавленных, озлобленных взрослых. Патрули сбивались с ног.

Пришлось наращивать усилия за счет поступивших в мое распоряжение курсантов школы милиции, прибывших с Украины (город, к сожалению, не помню). Отличная, надо сказать, была школа. Все как на подбор крупные, медвежковатые, степенные, добродушные парни при таких же начальниках. Воспитывались на одном высшем принципе: неукоснительного соблюдения законности. Они умели и выслушать, и помочь, и посочувствовать. Но ровно до тех пор, пока человек вел себя законопослушно. Любая склонность к нарушению порядка вызывала мгновенную адекватную реакцию. Хлопцы умели быстро и эффективно объяснять, кто здесь есть начальник, но злобы при этом не таили. Если люди осознавали, что они неправы, они могли опять рассчитывать на сочувствие, медицинскую помощь.

Взяв с собой начальника факультета, возглавлявшего курсантов, в один из дней в 20-х числах декабря я поехал на вокзал с целью поставить ему задачу. Жизнь на вокзале била ключом, иногда по чьей-то голове. Вокзал был наводнен патрулями, люди были, как всегда в последнее время, напряжены. С полковником милиции мы обошли весь вокзал. Я детально рассказал ему, что от него требовалось. Мы с ним оговорили вопросы связи, взаимодействия, места размещения и взаимодействия резервных групп, маршруты и места совместного и раздельного патрулирования и уточнили массу других необходимых в таких случаях деталей.

Вокзал в Баку, как и во всяком уважающем себя столичном городе, большой. С учетом того, что город представляет собой амфитеатр, нисходящий к Каспийскому морю, особенностью вокзала является то, что он расположен в трех уровнях.

Полковник ушел ставить задачу своим людям, а я, сопровождаемый адъютантом с двумя солдатами, отправился на «кольцо» — самое бойкое на вокзале место.

«Кольцо», где останавливались и выбрасывали в чрево вокзала пассажиров многочисленные такси и частные машины, лежало ниже вокзала, составляло оно, условно говоря, второй уровень. Для того чтобы попасть в здание вокзала, надо было преодолеть небольшую площадь и подняться по ступеням под тройной аркой.

В свою очередь, Привокзальная площадь лежала ниже «кольца» и соединялась с ним еще ступенями. Вот этот безобидный внешне архитектурный ансамбль, позволяющий хулиганам отлично маневрировать, и был самой горячей постоянно действующей точкой. Машины подходили, выгружались, уходили. Носильщики-азербайджанцы демонстративно не замечали армянские семьи с их многочисленными узлами и чемоданами. Остановилась очередная машина. Из нее вышел высокий и крепкий парень-армянин, лет 25–27, с орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу» на лацканах пиджака. Из багажника с помощью водителя он достал несколько узлов и чемоданов, затем помог выйти из машины старику (который по каким-то причинам не мог стоять и был тут же усажен на один из чемоданов), пожилой женщине и мальчику лет десяти. Какая уж между ними родственная связь была — не знаю. Оставив женщину и мальчика с вещами, парень посадил себе на закорки старика и понес его в здание вокзала, решив, по-видимому, усадить его, а потом вернуться за вещами и родственниками. Едва он успел сделать шагов 15–17, как откуда-то сбоку вывернулась шайка человек в 10–12 и всей своей массой сбила парня с ног. Мгновенно образовалась куча мала. Дико завизжала женщина, истошно и пронзительно закричал мальчишка. Люди, шедшие от «кольца» в здание вокзала, шарахнулись в стороны и, как ни в чем не бывало, продолжили путь. Носильщики удвоили каменность лиц. В кучу врезались мы вчетвером. С помощью кулаков и прикладов удалось быстро расшвырять этот сочащийся зловонной ненавистью клубок. Как всегда в таких случаях, когда бьют толпой и злоба застилает разум, парень и старик мало пострадали, за вычетом того, что были помяты и вываляны в грязи. К концу этой скоротечной схватки на месте действия оказалось еще 10–12 солдат, шпана разбежалась. Парню помогли донести старика и вещи в вокзал, успокоили женщину. Прибежал сержант милиции, доложил: «Снизу, с Привокзальной площади, подпирает толпа. Нас там шестеро, не сдержим!»