Читаем без скачивания Том 3. Произведения 1927-1936 - Сергей Сергеев-Ценский

Не иначе, надо еще подработать, так я себе думаю, а сам уже об жене настоящей начинаю карты раскладывать, потому что чужая баба — это, дескать, одно, а своя жена — это уж картина особая, потому жена законная, она клятву дает, чтобы класть не в свой только карман, а в обчий с мужем.

Коротко об этом говоря, невесту я себе разыскал. Это уж тогда второй год войне кончался, а у меня уж на книжке тысяча с большим лишком лежала…

— Опять ты, стало быть, богач стал! — подмигнул Евсей.

— Богач не богач, а поправился, одним словом. А невесту я себе приглядел у кого же? Тоже не из крестьянства, как я сам от крестьянства давно отстал, а из мещанского звания. Что же касается хорошей девушки в Севастополе, то это я тебе прямо скажу: город военный, крепость, а самое важное — флотских много несчислимо; в таких обстоятельствах, чистосердечно, хорошей настоящей девушки там найти было — скорее на улице кошелек с золотом найдешь… Потому что матросня — ее там сколько-то тысяч собралось в морских казармах, еще и морская пехота какая-то, тоже в своем матросском, только, как и мы, с винтовками на ученье ходили…

Эта несчислимая саранча — она, что касается девиц, первые губители. По многим домам там работать приходилось — что ни прислуга, то обязательно вокруг нее матрос сидит, усы крутит, с лица весь кровяной, на лбу у него жила надувшись, а матроска синяя на плечах вот-вот не выдержит, лопнет… Кабы не женились, сказал бы не хуже той моей чугуевской: «хахали», а то ведь нет: тот не выдержит, разрешение по начальству просит к «Исаю ликуй», другой тоже, пятый-десятый… женихи, одним словом, и потом же война продолжается своим чередом, значит, кто у женщин может быть на первом предмете? Военные, конечно, а не то чтобы какой печник-штукатур.

Там, в Севастополе, во время войны этой такой напор с мужской линии на женскую был, что даже нас, ополченцев, гоняли по наряду каждую ночь от роты сколько там человек, по каким таким надобностям? Все по этим же, по постельным. Матросские дома терпимости по одной улице были, а гарнизонные по другой, и чуть кто из гарнизонных — артиллерия там, ополченцы — заблудился, на матросскую улицу попал, его там, конечно, матросы увечат — знай свою гарнизонную лавочку, к нашей не суйся… Ну вот и наряд, стало быть, сключительно ради этого дела: гарнизонных до матросских домов не допускать. Солдат же, он, конечно, должен на войне быть убит, а не то чтобы возля публичного дома… Ну, одним словом, лишнего не говоря, ты это сам должен понимать, что в таком городе невесту хорошую разыскать — это все равно, как от этого вот дуба яблоков дождаться.

Опять же я себя самого обвинять не мог: непьющий-некурящий, деньги на книжке имел и опять же ремесло в руках — те же деньги готовые… Порядочная женщина должна за подобного мужа как держаться? Как все равно клещук до собаки. Что об хозяйстве рассудить — я все могу, что нужное приобресть-купить — это все в моих силах-возможностях… Может, не будь войны, мы бы с женой жили без особо важных хлопот, ну, главное дело, война… Считаю я войну так, что это — повсеместное распутство… Об убитых, об уродах не говоря, это такое беспутство заводится на земле, что матери родной не верь, не то что жене венчанной, которая слова тебе говорит одни, а думки думает совсем обратно.

Она, конечно, в городе воспитывалась, в том же Севастополе, не то что Фенька. Та — деревенская сызмальства, к работе жадная, потому что с малых лет известно ей было одно: что дает копейку? Работа. А эта — она и грамоте училась, не доучилась; шитью училась, портнихой не вышла, и только знай, кого хоронят, или чья свадьба богатая играется, или войскам парад — тут и она со своими глазами… Даже имени своего стыдилась: ее Лушей звали. И, конечно, каждый вечер она должна убраться да в кино, а потом до полночи ты ее жди или сам ее провожай и с ней там сиди, смотри, как в глазах серые люди мелькают, что и деньгам перевод и на другой день с недосыпу в голове боль.

Вот теперь на море глядишь — как я уж привык на него глядеть за тридцать лет, и думаешь: на что же я в Луше этой польстился? И не знаешь. Ну, конечно, личиком она белая, слова нет, а так, росту она не дала, ну, конечно, вертлявость и разговор у ней детский, как все равно на сцене она представляет… Одним словом, помстилось мне, что она, как Феньке далеко не ровня, то это будет мне — лучше не надо… Родство же у ней — наше, рабочее: отец в кузнецах за подмастерье, мать стирать по домам ходила. Этих работ война не могла коснуться; что подковы, например, что белье — это всегда требуется. Ну, конечно, дома своего не имели, квартиру нанимали, потому что оба сильно пьющие были, а я в том же доме, где и они, комнату имел, — вот откуда наше знакомство, а Луше семнадцать лет, и кроме как в кино она любила, никто за ней не замечал… Я же и ей и отцу с матерью книжку свою показал и насчет дома-хозяйства доклад сделал… Коротко говоря, сыграли мы свадьбу, стала у меня законная жена — Луша.

Я это раз ее повел на Корабельную, свое обзаведение, какое Фенькой отнятое, показал, другой раз повел, показал, а потом по всей Корабельной прошлись. «Вот, говорю, выбирай себе здесь место какое удобное и, конечно, имей в виду, — первое удобство — вода, чтобы воду было где поближе таскать тебе… будем насчет домашнего удобства думать». А ей, понимаешь, смешки одни. Об корове ей упомянул, а она мне: «Вот еще, ко-ро-ва! Я их, коров этих, до смерти боюсь. Мне когда сон какой нехороший приснится, это, знай, за мной корова гонится. Гонится, гонится — вот сейчас на рога поднимет… Тогда уж я, конечно, проснусь…»

Я себе думаю: настаивать очень не буду; только вот дождаться, война кончится, дела веселее пойдут, можно готовую себе купить хату и корову на двор привести смиренную-достойную, тогда бояться не будет… У нее же свое на уме. Был, например, там, в Севастополе, каретный мастер Ампилогов — экипажное заведение имел. И вот, стало быть, дочка его старшая, говорили, очень из себя красивая была, с мичманами стала путаться. Путалась-путалась, ну, один мичман ее кортиком и зарезал, чтоб она другому мичману не досталась. Двадцать две раны ей дал. Его — судить, и будто приговор был — крепость на сколько там лет, а он в одно слово — расстрел себе требует. Так ли действительно он себе смерти требовал, только Луша моя об этом одном, как сорока, трещать стала: «Ампилогова, Ампилогова. Мичман, мичман. Любовь, любовь, какую в кино артисты представляют…» А как убитую хоронили, тут уж, разумеется, Луша моя день целый на улице продневала, и, конечно, у нее ведь подруги… Кого она послушать может? Меня, что ли? Подруги у нее главное…

— Пустая, значит, ходила? — осведомился Евсей.

— Хотя бы ж и пустая, — должна она о своем муже думать, а не то что о гулящих девках каких, которых ножами убивают. Думка даже у меня такая была, чтобы нам переехать в Симферополь. Сказал ей об этом — она в дыбошки: «У меня тут отец с матерью, подруги, а в Симферополе что…» Дело тут, конечно, было в подругах, и как все ей тут было известно с малых годов, а главное дело — мичмана тут в белых штанах ходят, вот что. Офицеров гарнизонных — тех по случаю войны с простой рядовщиной шинелями сровняли, а флотские, как раньше они щегольством занимались, так и теперь. Война — своим чередом, а белые штаны своим чередом остаются. Понятно, флотский на своем кораблю сидит и в море с него никуда не скочит — ему защитного цвету не полагается носить.

Коротко говоря, у этой гулящей Ампилоговой мичман был, а у меня, дескать, как я — не каретница, а только что печникова жена, пускай хотя бы кондуктор флотский будет, все-таки у него — морская форма, а не то что ополченец какой. Вот как моя Луша распорядилась моей с ней обчей жизнью. По стечению времени она к нему на квартиру ходила, как я на работе бывал, а потом совсем до него перешла жить… И сказать бы, что молодой, — не-ет. Даже, может, и меня на сколько-то лет постарше. Чем же он мог ее ульстить? Сключительно своей формой… А чтобы жалованье его было больше, чем я мог своей работой заработать, то это уж нет. И своим чередом — подруги сбили. Кто ее с кондуктором этим познакомил? Подруги, — это уж я потом разузнал. А где же он служил, на каком судне? Это тоже внимания достойно. Служил он на дредноуте самом сильном, на «Марии». Это уж было такое судно, что целого оно стоило флота. И действительно, посмотреть на нее — огромадина. Так что летом она к нам пришла, летом же Луша с ним и познакомилась. Или же я это тут путаться начал? Каким летом? В пятнадцатом она к нам, «Мария», из Николаева пришла летом, а женился я в апреле шестнадцатого, а с кондуктором Чмелевым познакомилась Луша, так надо быть, в июне. В августе же месяце она к нему перебралась… А просто-чистосердечно сказать — он ей комнату у одной вдовы нанял, она от меня и перевезлась со своими вещичками: граммофон у ней был, корзинка с бельем и, конечно, постель, у меня пара новая была, к свадьбе я шил, и так, другое что, этого ничего не взяла, врать не буду. Фенька — та бы не посмотрела, все бы к себе увезла, а эта нет. Коротко говоря, с работы прихожу — ни граммофона, ни ее корзинки, и постеля наша стоит вся разоренная.