меня скопилось с десяток, — сказал я. — Но проверить их пока нет возможности. А сколько цифровых кодов я пока не прочёл!.. Есть математические пророчества и на неблизкое время. К примеру, в Нью-Йорке сейчас строятся два небоскрёба — будут готовы к концу этого, началу следующего года. Они рухнут, как предсказала математика, одиннадцатого сентября две тысячи первого года.
— Рухнут? — переспросил Сергей Андреевич.
— Да. В них врежутся пассажирские самолёты, если я правильно понял описанные цифрами причины трагедии — я почти не сомневаюсь в точности своих выводов. Количество жертв той катастрофы по памяти не скажу. Но оно может меняться со временем: я могу его менять. Как в случае с Дарьей Степановной. Математика уже дважды помогла мне сохранить для пятой городской больницы ценного работника.
— Хотите сказать…
— Да, Сергей Андреевич. Да. Я знал о тех преступлениях.
Александров дёрнул рукой… но та вдруг замерла в воздухе на полпути к усам.
— Так почему вы никому не говорите об этой своей «математической философии»? — спросил капитан. — Ведь есть много математиков, которые могли бы понять её. И помочь с расшифровкой… этих ваших кодов. Александр Иванович, вам нужно обратиться за помощью к государству. Я уверен, что ваше открытие изучат… в соответствующих инстанциях. Вам выделят средства на развитие…
«Ага, — подумал я. — Догонят и ещё раз выделят. Рано мне пока соваться со своими предсказаниями к академикам. И обращаться за поддержкой к ребятам из КГБ — тоже рановато. Я обязательно пообщаюсь со всеми этими ребятишками. Потом. Когда буду готов. С ними я буду объясняться совсем другими словами. Можете не сомневаться, уважаемый Сергей Андреевич, все эти академики тоже нихрена не поймут. Но обязательно мне поверят».
— Перестаньте, Сергей Андреевич, — сказал я. — Какие средства? Даже вы не верите в мои слова. Хотя знаете о результатах моих расчётов. Так почему в них должны поверить другие? Меня подымут на смех. Или объявят сумасшедшим. А может, заподозрят, что я сам спровоцировал предсказанные несчастья. Но это до поры до времени, можете мне поверить. Пока моё имя ещё неизвестно в научной среде. Но это скоро изменится.
Я хмыкнул.
— В этом или в следующем году я обнародую доказательство одной из так называемых «загадок тысячелетия». В соавторстве с парой других математиков. Без «соавторства» пока никак — думаю, вы сами это понимаете. Моё имя прозвучит впервые. Потом его услышат снова — уже в связи с другим математическим открытием. А лет через десять смогу обходиться без «соавторов». Тогда и заявлю во всеуслышание о «математической философии Усика».
Откашлялся.
— Сергей Андреевич, слова «простого советского студента», как вы выразились, мало у кого вызовут доверие, — сказал я. — А вот к обладателю нескольких громких премий, к человеку, чьё имя фигурирует в названиях самых значимых математических открытий десятилетия, не смогут не прислушаться. Особенно если моим утверждениям присовокупятся результаты моих предсказаний — те, предотвратить которые я не сумел.
Пожал плечом.
— Ведь у меня тоже не десять рук. Рано или поздно и я куда-то не успею. Или оплошаю. Всё же я больше мыслитель, чем человек дела. Бегать в будёновке и с ружьём в руках — это не моё призвание. Сергей Андреевич, вы и сами знаете, во что уже пару раз едва не вылились мои старания. Шрам на груди — лучшее подтверждение моей неуклюжести и невезучести. Хотя нет — мне именно повезло, что выжил тогда.
Александров опустил на портфель руку.
— Я не очень-то понимаю, как вы всё это… вычисляли, Александр Иванович, — сказал он. — Не буду обманывать: мне сложно поверить, что математика может… сообщать о преступлениях. Но я уверен в другом: если бы тогда в Пушкинском парке пуля попала немного правее, сегодня бы я не разговаривал с вами — готовился бы к Дашиным похоронам. В том парке погибли бы не только вы, Александр Иванович.
Капитан снова огляделся. Потом вновь повернул лицо в мою сторону.
— Я плохо разбираюсь в математике, — сказал Сергей Андреевич. — Даже в той, что изучают в школе. Академик бы из меня не получился. Но я хороший оперативник. И многое уже повидал за время работы в милиции. А ещё у меня есть знакомства… в определённых кругах. Александр Иванович, моя… будущая жена верит вам. Она жива благодаря вам. Потому я тоже не подвергаю ваши слова сомнению.
В его глазах блеснуло отражение заглядывавшего в окно больницы солнца.
— К тому же, ваша будёновка теперь у меня: хотел избавиться от неё вслед за обрезом, но Даша запретила мне её выбрасывать. Вы… понимаете, о чём я говорю? Александр Иванович, если вдруг приблизится одна из тех дат, что вы вычислили, и вы не сможете рассказать о ней в милиции… не рискуйте сами. Ведь если вы погибнете — умрут и те, чьи жизни вы могли бы спасти. Помните об этом.
Я кивнул, посмотрел Александрову в глаза.
— Хорошо, Сергей Андреевич. Я запомнил.
* * *
Вскоре после разговора с Александровым я снова увидел ТОТ сон.
Заключение
— Ну, здравствуй, Димочка, — произнёс я.
Рассматривал свои (свои!) ладони, похожие на полотна лопат. С высоты двух метров посматривал на носы ботинок (почти новых), на серебрившийся под ногами снег. Отметил идеально отглаженные стрелки на брюках, выпиравший вперёд живот. Ухмыльнулся. Уже и позабыл, что когда-то боролся с лишним весом: теперь (в тысяча девятьсот семидесятом году) всё больше старался этот вес набрать. Чувство голода исчезло. Зато вернулась сердечная боль — старая знакомая поприветствовала меня резким уколом. Я прижал руку к груди, вздохнул: вспомнил о том, что сейчас снова умру. В который уже раз? В четвёртый?
«Пушкинский парк, — мысленно отметил я. — Двадцать пятое января». Сообразил, где именно очутился, раньше, чем увидел памятник Пушкину. Понаблюдал за тем, как ветер сметал с каменной головы поэта ледяные крошки, как он гонял воробьёв. Не заметил около постамента цветов: для родственников Светы Пимочкиной парк перестал быть местом поминовения (и не стал — для друзей Саши Усика). Зато я здесь вновь встретил пёстро разодетых горожан. Отметил логотипы брендов на одежде — удивился тому, что успел их подзабыть. Наряды прохожих показались мне излишне яркими, аляпистыми, чуждыми. Покачал головой: удивился, насколько быстро отвык от… будущего.
Пробежался глазами по фонарным столбам, чиркнул взглядом по деревьям с присыпанными снегом ветвями; пару секунд уделил собачникам с питомцами (некоторые собаки — тоже в ярких одеждах); полюбовался на молодых мамашек, толкавших перед собой коляски, не выпускавших из рук смартфоны; понаблюдал за детишками, что сооружали снежную крепость. Людмилу Сергеевну Гомонову я
