они напугали её едва ли не больше, чем его прикосновения.
— Нет, отпусти меня!
Но он будто не слышал, и девушка почувствовала мягкое, но настойчивое давление его колена, которое пыталось развести её плотно сжатые бёдра. С ужасающей ясностью на Гнеду сошло озарение. Он обещал отомстить ей, отсмеяться. Значит, вот, как он решил это сделать.
— Не смей трогать меня! — собрав остатки воли, яростно выкрикнула девушка в его лицо, одновременно со всей мочи колотя кулаками в грудь.
Гнеда успела увидеть изумление в диких пасмурных глазах, когда вдруг перед ней мелькнула тень, и какая-то неведомая сила отбросила Бьярки в сторону. Лишившись опоры его рук, девушка, не удержавшись, рухнула на пол. Её мелко трясло, лицо пылало, зацелованные губы саднили, а тело, не получившее долгожданного утоления, истошно ныло. Гнеда подняла помутившийся от выступивших слёз взгляд и увидела припёртого к противоположному углу Бьярки, а рядом — Стойгнева, который крепко держал побратима вытянутыми руками. Тот сопротивлялся, пытаясь вывернуться, но княжич жёстко приложил его о стену. Раздавшийся стон уже выражал боль, а не удовольствие, но его звук заставил на миг вспыхнуть почти потухший огненный сгусток в самом нутре Гнеды.
— Бьярки, ты спятил! Остынь! — прорычал Стойгнев.
— Пусти! Пусти, я не трону её. Да оставь же меня! — зло и устало прошипел юноша, отшатываясь от друга и сползая вниз, зарываясь ногами в разворошённую солому.
Несколько мгновений княжич недоверчиво смотрел на побратима сверху вниз, словно взвешивая его слова и способность здраво мыслить, а затем двинулся к Гнеде, на ходу стаскивая с себя плащ.
Он присел перед девушкой на корточки, тревожным взглядом пробегая по ней с головы до пят, и Гнеда с нестерпимым стыдом поняла, что он оценивает, насколько далеко успел зайти Бьярки. Насколько далеко успели зайти они.
— Ладно, ладно, будет, — как ребёнку, разбившему коленку, сказал он, набрасывая на её бьющиеся в ознобе плечи накидку. — Вставай. — Княжич помог Гнеде подняться и, запахнув на её груди полы плаща, легонько подтолкнул к выходу. — Ступай к себе, да никому не говори ни о чём, слышишь? — Он испытующе заглянул в её глаза. — Ничего плохого не случилось, слышишь? Запрись и не выходи сегодня. Поняла?
Дождавшись еле заметного кивка девушки, Стойгнев ободряюще, но слабо улыбнулся и закрыл за ней дверь денника. Последнее, что слышала Гнеда, прежде чем покинуть конюшню, был тяжёлый вздох, и она так и не поняла, кому из двоих мужчин он принадлежал.
***
— С глузду съехал? — снова спросил Ивар, будто в этом был какой-то смысл. — Она гостья в твоём доме, под опекой твоего отца! О чём ты думал!
Бьярки утомлённо провёл рукой по лицу. Его всё ещё потряхивало, он чувствовал себя возбуждённым и злым и меньше всего хотел выслушивать поучения брата.
— Не ты ли говорил мне давеча, что тебе на неё тошно смотреть? Не ты ли звал её размужичьем и как там ещё? Кожа да кости?
Бьярки с омерзением поморщился. Он сам был себе настолько противен, что никакие слова Ивара не могли вызвать большего отвращения. И, между тем.… Стоило только закрыть глаза, как перед ним вставало её загорелое лицо с нежными, в тончайшем пушке щеками. С губами, красными и сладкими, как полуница. Широко распахнутые блестящие очи, в которых в кои-то веки не было неприязни, а было лишь желание, равное по силе — он мог поклясться! — его собственному. На языке Бьярки всё ещё был её вкус, и сама мысль об этом снова поднимала волну вожделения.
— Мало стало дворовых девок — не твои ли слова? — продолжал неистовствовать Ивар, но у Бьярки не было сил дерзить ему в ответ.
— Хватит, — почти с мольбой попросил он. — Я не знаю, что на меня нашло.
— Не знаешь? Или просто решил показать девчонке, где её место?
— Что? О чём ты? — нахмурился юноша.
— Надумал осрамить её в ответ, вот о чём.
— Нет, — просто ответил Бьярки, потирая висок. — Я увидел, как она гладит Усладу, и у меня перед глазами побелело от ярости. Она ведь мне всё поперёк делает, будто нарочно. А потом… Я вдруг забыл, о чём говорил. Забыл, на что сержусь. Словно начал падать в колодец какой, понимаешь? Ничего кругом не вижу, темнота, и дух захватывает, и она, глядит на меня, и... — Юноша сглотнул и помотал головой, хватаясь за чуб. — Наваждение какое-то.
— А если б я не пришёл?
Бьярки поднял на друга взор, и в нём была мука. Он вспомнил, как Гнеда сидела в углу, словно затравленный зверёк, и её слипшиеся от слёз ресницы казались ещё длиннее.
— Проклятая ведьма, — прошептал он, безнадёжно скребя по дну своего сердца в поисках оставшейся ненависти и, к своему отчаянию, не находя ни капли.
26. Сметана и дёготь.
Когда Гнеда проснулась на следующее утро, первое, во что уткнулся её взгляд, был плащ княжича, так и оставшийся лежать в ногах. Воспоминания тут же нахлынули, оживляя в памяти и то постыдное удовольствие, которое она испытывала от раскалённых прикосновений Бьярки, и холодный страх в животе от того звериного и неуправляемого, что проснулось в нём, что она сама невольно разбудила, не оттолкнув сразу же, дав себя заманить, отвечая и поддаваясь его касаниям.
Девушка зажмурилась так, что за веками полетели белые мушки. Если бы Стойгнев не появился, страшно даже подумать, что бы произошло. Да и без того стряслось немало. Как она теперь посмотрит в глаза обоим?
Гнеда сокрушённо понурилась. Неужели Бьярки настолько ненавидел её, что готов был пойти на бесчестье? Но разве можно целовать того, кого ненавидишь? Всё это никак не укладывалось в голове девушки, и она решила больше не думать о случившемся.
Гнеда велела Сторониславе отослать плащ своему спасителю, и каково же было её удивление, когда чернавка вернулась с небольшим лукошком, наполненным отборными орехами и пахучей княженикой. Внимание Стойгнева тронуло Гнеду, но одновременно что-то тревожное, похожее на нехорошее предчувствие, кольнуло в груди.
В последнее время девушка много и часто думала о княжиче. О том, с какой неожиданной добротой он отнёсся к ней на посиделках, утешив простыми, ласковыми словами. О кратких мгновениях в Завежье, с запоздалой благодарностью и по-новому глядя на его поступок. Вспоминала, как испугалась, когда он с неприступной бесстрастностью решал её судьбу после
