— Да, конечно! Мне очень интересно!
— Эту историю рассказывал Иисус.
— Иисус?
— Сын Божий, сделавшийся человеком и отправившийся на землю.
— Так ты христианка?
— Да. Слушай. Жил-был король, который однажды решил привести свою казну в порядок. И тут вспомнилось ему, что один человек должен был казне двадцать мер золота. Послал король за этим человеком и потребовал вернуть долг. Но тот пал перед владыкой на колени и, рассказав ему о своих горестях, стал молить об отсрочке. Король же был богат душой не менее, чем золотом, и сказал должнику: «Иди, твой долг прощен!» И тот человек ушел. Но по дороге домой, размышляя о своей удаче, он наткнулся на того, кто должен был ему четыре меры золота. И подумал он, что теперь, когда он свободен от долга, это золото могло бы сделать его богатым, и стал требовать возвращения долга. Должник же пал пред ним на колени и стал просить дать ему еще немного времени. Но тот человек, только что испытавший милость и прощение короля и уже забывший о них, отправил должника в тюрьму.
— Не понимаю, — сказала я. — Какое это все имеет отношение к прощению человека, который убил всю твою семью и ранил тебя?
— Если ты представишь, что король — это Бог, то все станет понятно. Не проходит ни дня, чтобы Господь не прощал мне мои грехи. И кто я такая, чтобы отказаться простить прегрешения другого человека, пусть даже он сам и не просит моего прощения?
— Не понимаю, — покачала я головой. — Человек должен прощать собственного… Но как же тогда быть с врагами? Это кажется мне бессмыслицей.
— Скажи, подруга, есть ли у тебя враг?
— Да, и зовут его Аттила. Он вместе со своим братом вырезал мой народ, когда я была совсем маленькой. До того, как они на нас напали, наш народ насчитывал восемьдесят тысяч человек. А сейчас… — Я замолчала, напуганная тем, как легко смогла забыться. А когда римлянка коснулась кончиками пальцев моей руки, мне пришлось скрыть лицо в ладонях, потому что я плакала. — Я уже так давно здесь, — сказала я. — И ни разу еще не произносила этих слов…
— Поплачь, подруга, я тебя утешу. А потом ты найдешь свое утешение в раю, — прошептала она.
Я опустила руки и посмотрела на пальцы римлянки, все еще касавшиеся меня. И снова меня потрясло ощущение тепла, исходившее от них.
— Ты действительно даешь мне утешение, — прошептала я ей в ответ. — Но скажи, что такое рай?
Римлянка откинулась назад, сложила руки на коленях и подняла глаза к небу.
— Мы называем такое место Валгаллой, — продолжила я. — Интересно, есть ли между ними разница?
Римлянка открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но потом передумала.
— Я солгала тебе, — сказала я. — Я не заблудилась. Мой дом действительно далеко, и путь к нему лежит через равнину и горы, на запад. Я пришла в город Аттилы сама, по своей воле. Для того, чтобы убить Аттилу. И, может быть, мне это уже удалось. Все станет понятно, когда они вернутся из похода. — Я всмотрелась в ее лицо в поисках признаков тревоги, но ничего не увидела. — Я ненавижу его, — продолжила я. — И никогда не прощу ему того, что он сделал с моим народом, как, впрочем, и с твоим. Я не знала римлян, но теперь вижу, что ваш народ совсем не такой, каким я представляла его раньше.
Она засмеялась.
— Я — это не все римляне, подруга. Могу лишь дать тебе слово, что я не лучше большинства из них. Однако среди моего народа есть и те, кто гораздо хуже меня. В деревне, где я выросла, было много неправедных мужчин. Это советники, которые следили за справедливостью в нашей жизни. Но еще они собирали налоги, и как только поняли, что с помощью мздоимства разбогатеют, в то время как все остальные станут нищими, то быстро забыли о справедливости в пользу своих собственных интересов. Нам еще повезло, что у нас была церковь, куда мы могли обратиться. Она защищала самых бедных из нас… до тех пор, пока не пришел Аттила и не разрушил все.
— Разве Аттила и эти сборщики налогов не должны умереть до того, как нанесут вред еще кому-то из людей?
Римлянка улыбнулась.
— Я бы хотела рассказать тебе еще одну притчу Иисуса, если ты не против.
— Прошу тебя.
— Тогда слушай. Жил однажды человек, у которого было два сына. И однажды он попросил каждого из них взять по полю и работать на них. Первый отказался, но потом передумал и стал работать. Второй же согласился с отцом, но работать и не собирался. Стоило отцу отвернуться от него, как он тут же возвращался к своим собственным делам. Кто, по-твоему, был лучшим сыном?
— Никто. Мне кажется, что если твой Иисус хотел что-то показать на этом примере, то ему стоило придумать и третьего сына, который бы сразу согласился с поручением отца и немедленно отправился бы на его выполнение.
— Но тогда бы пропал весь смысл притчи, потому что люди, к которым он обращался, были похожи либо на первого, либо на второго сына.
— Тогда этот смысл мне недоступен. Я бы поняла, если бы там был третий сын. Коли слушатели Иисуса походили на первого или второго сына, то повиновение третьего дало бы им хороший пример для подражания.
— Может быть. Но позволь мне объяснить тебе эту притчу так, как однажды ее объяснил мне отец. Порочные люди среди нас часто похожи на первого сына, который отказался, но потом передумал. Допустим, он передумал на закате дня, так что работать в поле было уже поздно. Главное тут то, что он все-таки передумал. Время — это божий дар, подруга. Бог дает его каждому из нас так, как Сам считает нужным. И пока не наступила ночь, порочному человеку еще не поздно одуматься.
— Но что же тогда второй сын, более хитрый, который и не собирался выполнять поручение отца? Я знаю, по меньшей мере, одного человека, который так же порочен, как он.
— Он тоже может передумать.
— Теперь я понимаю, — сказала я, но на самом деле все казалось мне слишком запутанным.
Наверное, римлянка видела меня насквозь, потому что строго посмотрела на меня и произнесла:
— Я надеюсь встретиться с тобой снова, подруга, и не только здесь, в городе Аттилы. Не отравляй своей души затеями навредить Аттиле.
— Если Аттила станет править миром, ты быстро передумаешь, — хмыкнула я.
Римлянка тут же сложила ладони и вознесла их.
— Тогда давай помолимся Иисусу о том, чтобы этого никогда не было. Ты слышала о том, что когда люди молятся вместе…
— Прости, но я даже боюсь подумать, что может случиться, если мои боги узнают, как я молилась кому-то другому.
Мы молча посмотрели друг на друга, потом я отвернулась. Я снова подумала о том, каким безбожным стал казаться мне мир с тех пор, как я дошла до Паннонии. Мне была непонятна недальновидность бога римлянки, который призывал свой народ повернуться спинами к врагам, даже если те обнажили мечи. Но разговор об Иисусе, который напомнил мне об Водене и остальных, принес мне облегчение. Мои мысли тут же вернулись в прошлое, и я уже слышала голоса бургундов, летящие ввысь, чтобы достичь ушей богов. Я снова увидела жертвоприношения, залитый кровью алтарь, обмазанные кровью деревья… И все это время наши голоса поднимались до Валгаллы, сливаясь в один голос народа, объединенного кровью и родством душ. И мне стало горько, что, живя тут, в Паннонии, я нахожусь так далеко от своего народа. Собираясь вместе, чтобы страдать и радоваться, молиться или возносить хвалу, мы были так тесно связаны с богами и друг с другом, что эта связь становилась важнее события, которое собрало нас. Отправляясь в путь, каждый из нас увозил с собой ощущение этой священной связи.
Я повернулась к римлянке.
— Я буду рада рассказать тебе о своем народе и о наших богах, — произнесла я и поведала о том, о чем только что думала, и о многом другом.
Римлянка слушала меня, мило улыбаясь. После того, как я закончила, мы долгое время молчали.
— Нет ни одного человека, который был бы только плохим, — прошептала она наконец.
Я словно опустилась с небес на землю и с удивлением посмотрела на нее.
— Вот, например, мой муж. При всем плохом, что он мне сделал, со временем он привязался ко мне. Если я слушаюсь его, он обращается со мной по-доброму. И позволяет мне то, за что другие гунны подняли бы его на смех, если бы узнали.
