откажешься от них, — ухмыляюсь горько.
— Ты плохо меня знаешь, чертовка, — рычит, разгоняя ярость в себе. — Я не зря переписал клинику на тебя, — ставит в упрек то, что мне не нужно было.
— Отзови бумаги. Я подпишу отказ, — строго произношу. — Теперь я понимаю, зачем ты это сделал. Ты рассчитываешь на подтверждение родства. И думаешь, что собственным детям бизнес передаешь? — по выражению лица Туманова понимаю, что попала в цель. — Но ты ошибся. И разочаруешься, как только получишь отрицательный тест.
— Он не может быть отрицательным, — проговаривает заторможено, и его былой запал постепенно испаряется. — Я от них не откажусь…
Усмехаюсь устало. Запрокидываю голову, ударяясь затылком об дверь.
Не верю.
— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — тяну вверх уголки губ. — В противном случае… ты бы не ждал результатов, а уже сейчас был бы рядом с ними, — говорю ровно, с внезапно накатившей апатией. — Ты ведь до сих пор сомневаешься. Надеешься на подтверждение отцовства, потому что… — делаю паузу, сканируя напряженного Адама. — Потому что неродных подсознательно не готов принять.
Молчит. Размышляет. Не может найти аргументов в противовес.
— В общем, давай поступим так, — упираюсь ладонями во вздымающуюся грудь. Сдвигаю стальную махину, отстраняя от себя. — Ты спокойно ждешь ответ из лаборатории, — поднимаю руки к своей шее, нащупываю застежку цепочки, справляюсь с ней быстро. Наверное, в состоянии аффекта. — А до этого момента не подходишь ни ко мне, ни к детям, — срываю с груди агатовые часики, его подарок. — Прекрати мучить их, они привязались к тебе, пока ты играл в папочку.
Все-таки смаргиваю слезы, вспомнив, как тройняшки скучали все эти дни и спрашивали об Адаме. А мне нечего было им ответить. И сейчас — тоже. Туманова гложут сомнения, и он не может скрыть душевных метаний.
Сжимаю цепочку в кулаке, протягиваю руку к тумбочке и аккуратно отпускаю украшение, которое с тоскливым звяканьем падает на дерево. Не для меня оно было, а для матери его родных детей.
И они у него обязательно будут, только не со мной.
— Я не играл, — Адам опускает взгляд на часы.
— Тогда ты должен понимать, что я права, — говорю безэмоционально. — Прошу тебя, давай поставим на паузу, остановим это… На время, — заикаюсь нервно, — пока ты не примешь окончательное решение.
Туманов ломается и зависает, как старый компьютер. Не спорит.
Я же берусь за ручку двери. Нажимаю уверенно. Мы все выяснили, теперь Адаму предстоит сделать выбор. И он точно будет не в пользу чертят. Как и большинство мужчин, этот не сможет полюбить чужих детей. Сам осознаёт, поэтому не дает конкретного ответа сейчас.
— Стой, я подвезу, — спохватившись, он лихорадочно ищет ключи от машины.
— Я за рулем, — распахиваю входную дверь, возле которой мы с ним совсем недавно… Но больше это не повторится! Я не умею «для здоровья». Больнее стало. — И я достаточно взрослая девочка, чтобы добраться домой самостоятельно. Привыкла, — пользуюсь замешательством Адама и ухожу.
Мне остро необходимо провести некоторое время в одиночестве, чтобы подумать. И сделать перезагрузку перед встречей с детьми. Вернуться в образ приличной мамочки. У них ведь нет других родителей, кроме меня. Я опять обязана быть сильной. Чтобы заменить им двоих…
Глава 31
Агата
Около восьми лет назад
— Останься со мной, — прошу тихонько, неуверенно. И, глотая слезы, поглаживаю руку Макара, которой он опирается о больничную койку. — Хоть на пару часов, — едва не умоляю.
Сердце в клочья. Тело ломит при малейшем движении. Живот болит все сильнее по мере того, как я отхожу от наркоза. Пытаюсь повернуться на матрасе, чтобы поймать взгляд мужчины, но он упорно глаза отводит. Смотрит в окно. Убирает руку, когда я веду ладонью вверх по предплечью. Словно ему противно.
Внутренности скручиваются в узел. Сжимаются до предела. И, достигнув его, будто лопаются во мне. Взрываются.
— Ай, — касаюсь живота, через который простреливает резкий импульс.
Пальцами наткнувшись на повязку, опускаю глаза. Коричневатая, пропитанная лекарствами и моей кровью, полоска выглядит уродливо. Но еще ужаснее то, что под ней.
Не разрез и свежий шов. А то, что я навсегда потеряла.
Под повязкой — утраченные надежды, разбитая мечта, которой никогда не суждено сбыться.
Я и не подозревала, как сильно, до безумия любила и ждала неродившегося малыша, пока… не потеряла его. Несмотря на уничтожающую агонию, в которой я мучилась на протяжении всего пути в больницу. И которая усилилась здесь: в приемном покое, в кабинете у врача, в операционной, куда меня экстренно отвезли. Несмотря на то, что я была на волосок от смерти, я жалела лишь об одном.
— Нашего ребенка не удалось спасти, — выдыхаю тяжело, будто напоминаю сама себе. Пытаюсь принять. Но не верю. Не могу!
Только недавно я ложилась в постель, поглаживая животик. Мечтала о том, как когда-нибудь почувствую первые шевеления. Как во мне будет барахтаться крохотный человечек, толкая то ручкой, то ножкой, а то и упираясь головой. Как однажды я, измученная и уставшая после родов, возьму его на руки. Улыбнусь и расплачусь от понимания того, что я стала мамочкой. Сына или дочки от любимого мужчины.
Но вдруг…
Счастье оборвалось. Резко. Жестоко.
Боль… Мама… Скорая… Кровотечение…
Приговор, как эпитафия: «Внематочная беременность». Как прощание с частичкой меня. Разумом я сразу поняла, что ребенка не спасти и изначально у него не было шансов, но сердце упорно не признавало этого, барабанило в груди, билось в ребра, будто пытаясь сбежать от суровой реальности.
— Тебе надо отдыхать, — не глядя на меня, жалкую и порезанную, Макар поднимается со стула. Толкает его слегка, и ножки с противным скрипом скользят по полу. — А у меня дежурство.
— Опять? Ты только с очередного, — всхлипываю я. Знаю, что он просто не хочет находиться рядом.
— Что я говорил по поводу истерик? — устремляет на меня холодный взгляд, но больше не имеет такой власти надо мной, как раньше.
Я погибла вместе с малышом. А моя пустая оболочка по инерции ищет тепла и утешения в любимом, но, споткнувшись о ледяную стену, рикошетит.
— У нас с тобой ребенок умер, Макар, — плачу, не стесняясь слез. Плевать, как выгляжу. И пусть ему не по душе такая я, разбитая и искореженная. — Пока ты был на дежурстве, — в моем тоне мелькает обвинение.
— Срок маленький. Там и не человек был, а так, клетка, — цинично отзывается он. — Не переживай, — бросает и отходит к окну.
— Тебе совершенно все равно? — ошеломленно лепечу я.
— Нет, я лишь оцениваю ситуацию с позиции врача, — оглядывается на меня. — Ты ведь тоже
