Она откинула голову на подушку тростникового кресла; голос прозвучал холодно и отрешенно:
— Как ты думаешь, они когда-нибудь выяснят;., что именно с ним случилось?
— Не знаю. Может быть. Апачи всегда уносят с собой своих мертвых, а после нападения на форт Грант была такая суматоха, что трудно разобраться, что там случилось. По крайней мере так говорит папа, а он должен знать.
Они опять помолчали. Уитни спросила:
— Уэста повесили за открытое неповиновение приказам? Я не читала газеты с отчетами о судебном процессе, мне было не до них… Почему-то оказалось, что месть не приносит удовлетворения, как я раньше думала.
— Нет, не повесили. В конце концов, идет война между армией и индейцами, а на войне обе стороны делают ужасные вещи… — Уитни вздрогнула, и он оборвал себя на полуслове. Плохо, что она узнала про резню в лагере Красной Рубашки. Уитни обвинила себя в смерти всех его обитателей. Никто не выжил; солдаты разгромили деревню в ответ на нападение апачей на форт Грант. Когда не удалось настичь Джеронимо с его воинами, солдаты сорвали ярость на этой деревушке. Даже Элиза, мексиканская девушка, с которой Уитни подружилась, была убита вместе с младенцем. Эта новость потрясла Уитни.
— Каттер велел мне молчать, а я говорила, и теперь он умер, и все эти невинные люди умерли! — Она плакала на груди Деборы, и никто не мог ее утешить. После настойчивых уговоров Деборы Уитни согласилась уехать к отцу — слишком многое здесь вызывало болезненные воспоминания о Каттере.
— Завтра утром ты уезжаешь, — сказал Дэвид, и Уитни кивнула, не открывая глаз. — Папа сказал, что я могу проводить тебя до Бенсона и посадить на поезд, а позже он возьмет меня к себе в Тумстон. Ты слышала о перестрелке в Тумстоне? Начальник полиции Эрп с братьями подрались с несколькими ковбоями и победили. Я слышал, среди них были Клэнтоны и Маклори и один из приятелей Эрпа — стрелок Холидей по прозвищу Док. К концу схватки трое были убиты, трое ранены, а двое не получили ни царапины! Конечно, теперь Эрп не уступит свое положение городского главы полиции, раз победил в этой схватке.
Уитни вспомнила, что говорил Эндрю Уэст о противоборстве группировок в Тумстоне, и не очень удивилась. Только тонкая пленка респектабельности отделяла Вирджила Эрпа от людей, с которыми он по долгу службы должен был бороться. Но больше ей не придется думать об убийцах или изменниках. Она уезжает домой. После шести месяцев, проведенных в Аризоне, она уезжает домой. Странное чувство — как будто у нее что-то отнимают…
— Будешь бренди, Уитни? — спросил Морган, подняв хрустальный графин.
Она покачала головой:
— Нет. Спасибо.
Морган нахмурился и поставил графин на стол розового дерева.
— Тебя расстроили критические статьи по поводу твоей книги?
Она слегка улыбнулась и отвернулась от окна, через которое смотрела, как мартовский ветер гонит старые листья по газонам парка.
— Нет, не очень. Вообще-то я о них не слишком заботилась. Я написала то, что надо было написать, а не то, что люди хотят слышать.
— Что ж, ты должна признать, что критика правительства за его политику в отношении индейских резерваций сейчас не очень популярна. Особенно в свете постоянных разбойных набегов Джеронимо. Конечно, я понимаю, что армия тоже небезупречна…
— Совершать несправедливость позорнее, чем страдать от нее, — процитировала она и, видя, что отец поднял брови, добавила:
— Платон.
— Боже мой, моя дочь цитирует философов! Ты очень изменилась, детка.
— Видимо, да.
Уитни подумала о письме, которое получила от Теджаса; в длинном послании он просил ее не беспокоиться о том, что она выдала его имя армии, что она сделала то, к чему ее вынудили, и он не винит ее за то, что она рассказала о нем Уэсту.
В любом случае это не наделало беды, потому что Дэниел Коулмен сумел вовремя добраться до Фремонта.
Извинения посыпались как орешки, и ему оставалось только принимать их.
Потом он написал о многом другом, в основном о скуке жизни на асиенде, о свадьбе сестры и закончил странной цитатой из Шекспира: «Пользуйся сладостью бедствий», а потом добавил: «Ты получила их в полной мере и обратила себе на пользу, я молюсь, чтобы ты была вознаграждена за это».
Видя, что отец ждет продолжения ее слов, она добавила:
— По-моему, замена одного мужа на другого пошла мне на пользу. Хотя последний был у меня два месяца, а не два года, как сказал остряк из газеты твоего конкурента. Он, конечно, не знал, что…
— Кончай с этим! — взорвался Морган. — Или ты собираешься вечно его оплакивать? Сколько уже месяцев — с октября — ты даже не улыбаешься! А когда с тобой заговаривают, твоим скепсисом можно наполнить все пустые чашки в Манхэттене! Не выходишь из дома, только сидишь и смотришь в это проклятое окно, как бездушная кукла!
— Хорошее сравнение, папа. — Она тихо повторила:
— «Как бездушная кукла». Так я себя и чувствую. Я потеряла не только мужа, я потеряла часть себя.
Морган подошел и неуклюже поцеловал ее в холодную бледную щеку.
— Что бы тебе ни понадобилось, я сделаю все, что смогу, — веско сказал он. Голос задрожал от огорчения. — Только прошу тебя, обязательно скажи.
Уитни улыбнулась:
— Если бы я знала что, я бы и сама сделала. Папа, со мной будет все в порядке, честное слово. Просто нужно время.
Она отвернулась и подошла к окну своего кабинета.
На улице начинался дождь, капли стекали по стеклу, как слезы, и Морган сердито подумал, что становится таким же замкнутым, как дочь, — Ладно. — В комнате, где было слышно только тиканье часов и шипение углей в камине, голос прозвучал излишне резко. — Пойду в контору, узнаю последние новости. Пойдем со мной. У тебя может появиться идея для новой книги. — Она помотала головой. Морган настаивал:
— Все равно в такой день нечего делать, а тебе полезно выйти.
— Я люблю тишину, — сказала Уитни не оборачиваясь, но Морган устроил-таки шум: фыркнул и хлопнул дверью. Она почти улыбнулась. Она действительно любила тишину. В тишине больше смысла, чем в шумном мире, окружавшем ее.
Она смотрела на дождь, на мокрую улицу, экипажи и пешеходов, бегущих под навес, и ей трудно было представить Аризону с ее горячим, всепроникающим солнцем, где на сотни километров не было ничего, кроме кружащих в небе ястребов.
Но если закрыть глаза и ни о чем не думать, то можно почувствовать ту жару и сладкий запах лунных цветов в ночи и услышать тягучий голос Каттера…
— Спишь наяву, тигренок? А я думал, ты меня ждешь.
Уитни застыла, не смея оглянуться. Ей показалось, что она сошла с ума, что начались галлюцинации. Потом она услышала легкое шарканье, испуганный вскрик, топот шагов и медленно оглянулась.
