с Генрихом: «Здравствуй, Генрих!» И они немного поговорили. Писатель сдержанно рассказал о своей поездке в Америку. Генрих рассказал о своих, как всегда, плохо устроенных делах, о продаже картин с рук в руки. Оба несколько стеснялись и вдруг, приняв официальный вид, заторопились каждый по несуществующим делам. Писателя, впрочем, действительно нетерпеливо ждала рутинная, только психологическая тогда еще война с Наташкой.
— Заходите как-нибудь! — уронил писатель через плечо.
— Зайду как-нибудь! — пробормотал Генрих и удалился, предшествуемый собакой.
Зашел он, чтобы опять тотчас же быть выгнанным. Такое бывает, но редко. В тот день Наташка отправилась на репетицию к человеку по имени Крупный, оправдывающему имя своими сотней с лишним килограммами, брюхом и массивной татарской головой на теле каменного воина со степного кургана. Крупный собирался в недельный срок совершить «перформанс»[14] на фестивале «перформансов» и раскрасить голую Наташку различными узорами на глазах французских и нефранцузских зрителей в галерее, находящейся недалеко от площади Бастилии, на той же улице, что и знаменитый ресторан «Бофингер». До того как раскрашивать ее в галерее у Бастилии публично, Крупный хотел раскрасить ее непублично. Писатель разрешил Наташке позволить Крупному раскрасить ее нагое тело. Более того, он даже сам подтолкнул подружку на раскрашивание. Ему хотелось, чтобы она активно поучаствовала в авангардной культурной жизни столицы мировой культуры. Одобренная писателем и полная энергии Наташка легально уехала в тот апрельский день, в черном пальто и с пластиковым пакетом (в нем находились необходимые ей рабочие одежды), в 11-й аррондисман, где жил с женой и дочерью Крупный. Свободный от предрассудков Лимонов подумал, глядя на закрывающуюся дверь, что самое худшее, что может случиться с Наташкой, ну, ее выебет Крупный. Но даже в этот самый худший сценарий, честно говоря, сам писатель не верил. Он лишь, как обычно, на всякий случай, ожидал от людей гадостей и неприятных поступков, чтобы впоследствии быть приятно удивленным, если окажется, что они таковых поступков не совершили. В отсутствие подружки писатель продуктивно работал и, завершив трудовой день печатью куриного супа в биографии дня, отправился на променад по маршруту номер четыре. Вернулся он в начале одиннадцатого вечера. Специально именно в это время, чтобы, как он рассчитал, явившаяся в его отсутствие Наташка уже уехала в кабаре. По какой-то интуитивной причине ему не хотелось встречаться с ней до. Подымаясь по лестнице, он еще на самых первых ступенях услышал завывающий сильный голос подруги. Войдя, — дверь оказалась не запертой, — он обнаружил привязанную к вешалке собаку и три человеческих существа: Крупного в необозримой величины джинсах и кожаной куртке, обритая наголо голова делала Крупного похожим на второстепенного злодея — персонажа всех фильмов об агенте 007, мясницкие руки Крупного покоились на хрупком столике мадам Юпп, и в одной он держал бокал с красным вином; Генрих в белых штанах и черном стеганом халате, сделавшем Генриха горбатым и толстым (не таким толстым, как Крупный, но толще, чем обычно), сидел, поставив стул на две задние лапы, и балансировал на них, рот его был открыт в веселой ухмылке. Крупный, сощурив свои татарские гляделки, похехекивал, как бы откашливаясь, изображая осторожное веселье. Наташка со следами позолоты бронзы и советской фирменной алости на всем теле, голая, сидела на стуле, нога на ногу, и держала в руке листки со стихами. Стол был уставлен пролетарскими литровыми бутылями вина, какое пьет трудовая Франция, наживая себе язвы.
— Почему ты не на работе? — спросил разъяренный писатель.
Наташка положила листки на стол, а два жулика онемели и спрятали улыбки.
— Я… — заикнулась она. — Я решила не пойти на работу.
Тогда Наташка еще очень боялась писателя, шел только пятый месяц их совместной жизни, и тигр порыкивал тогда тихо.
— Почему ты напилась?! — Ответ на гипотетический вопрос этот, в сущности, писателя вовсе не интересовал. Сложное скопление червей-причин, затейливо переплетенных в копошащийся клубок, оказалось бы ответом на этот вопрос. Писатель все равно не смог бы отделить все головы от хвостов. — А вы! — Он сдвинул внимание на двух более чем странных, в сущности, персонажей.
Генрих опасливо хрюкнул, а Крупный нерешительно похехекал, изображая уже смущение.
— Ну, Лимонов!.. — начал Крупный. — Остынь, садись, выпей. Мы только что…
— Вон! — закричал писатель, вдруг прикоснувшийся мысленно к гипотезе, что Наташка только что ебалась с обоими монстрами вместе или по отдельности. — Вон из моего дома!
А так как оцепеневшие от внезапного появления писателя монстры не шевельнулись и только Наташка побежала в ливинг-рум и стала натягивать на себя валявшееся на кресле домашнее платье, то писатель, дрожа от гнева, объявил:
— Я иду в ванную мыть руки. Чтобы, когда я выйду, вас не было в моем доме! — И он, зайдя в фанерный сарайчик, действительно стал мыть руки.
— Ну знаешь, Лимонов, это уже слишком! — сказал Крупный за дверью.
— Да-ааа, господин Лимонов, вы что-то того… — промямлил Генрих. — Я, собственно, тут ни при чем, я шел мимо с собакой… Вы же меня пригласили в последнюю нашу встречу.
— Вон! — закричал писатель из ванной и еще отвернул кран, чтобы усилить струю и заглушить шумом воды, ввинчивающейся в раковину, человеческий ропот в прихожей. Одновременно он подумал, что, выгоняя Генриха второй раз, он как бы вышучивает сам себя и даже акт выгоняния.
— Ну и хуй с ним! — упрямо решил писатель и вышел.
Монстры спускались по лестнице — было слышно, как внизу собачонка консьержки и афганский беженец облаивают друг друга. Наташка в пальто поверх домашнего платья и с голыми ногами, которые она успела вставить в туфли, взялась за ручку двери.
— Нет! Ты останешься дома. Здесь! — приказал он и схватил ее за руку.
— Пусти! Я не хочу оставаться с тобой в одном помещении!
— Ты никуда не пойдешь! — процедил тогда еще очень авторитетный и суровый писатель и потащил ее в спальню.
— Пусти! Я тебя боюсь. Ты сумасшедший! — взвизгнула она.
— Почему ты напилась и не пошла на работу? — Он свалил ее толчком на кровать и стоял над ней.
Сейчас бы она не дала себя так толкнуть. Сильная, как писатель, тогда она еще скрывала свои силы. Тот апрельский день был началом их физических столкновений. Она решила дать ему отпор.
— Не твое дело! — закричала она. — Ты что, надсмотрщик? Иди на хуй! Оставь меня в покое! Не захотела и не пошла! — Она сорвала с кровати одеяло и попыталась набросить его на голову писателя.
Когда ей это не удалось, она ухватила подушку и принялась ею ударять писателя, возможно, представляя, что бьет Лимонова бревном. Совсем уж незачем она сорвала с постели простыню
