в комнату, когда родители сидят у телевизора. Гоголевская немая сцена значительно уступает по масштабу и глубине реакции мамы. Она встаёт с дивана и огромными глазами смотрит на девицу явно не школьного возраста и с чемоданом в руке. Переводит взгляд с неё на меня и обратно. С неё на меня и обратно.
Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Нет, мама, она не будет у нас жить и она не носит под сердцем моё дитя. Надеюсь.
– Мам, это Татьяна, медсестра из больницы. Ты её помнишь?
Мама чуть хмурится. Да, она её припоминает, но что эта Татьяна делает здесь всё ещё не ясно. Может она уколы пришла ставить?
– Здравствуйте, – кротко произносит бездомная медсестра.
Мама только кивает, а вот папа отвечает:
– Здравствуйте.
– Таня попала в тяжёлое положение… – говорю я. – Ой, в ситуацию то есть.
При слове «положение» мама чуть вздрагивает.
– В общем, её выгнали с работы. Внезапно и совершенно несправедливо. Она всего-то на десять минут задремала. Они же сами её в ночь несколько раз подряд поставили безо всякого отдыха, вот и не выдержал человек. А там больному плохо стало, ну и… короче, врач разозлился и устроил бурю в стакане. А завотделением заставил её заявление написать. А там и из общежития сразу велели съехать. Время вечернее, податься ей некуда, вот я и предложил Тане у нас сегодня переночевать. А завтра что-нибудь решится.
Мама всплёскивает руками:
– Конечно, мы всегда рады помочь… Только где спать… Я даже сообразить не могу.
– Да ничего, – отвечаю я. – Я на полу посплю спокойно. Одну-то ночь. Вообще не проблема.
– Так, ладно… – говорит мама рассеянно и чуть прикусывает губу. – Сейчас что-нибудь придумаем… Да-да, придумаем… Вы идите пока поужинайте. Я там твою свинину приготовила. Папину еду только не трогайте, она отдельно.
Я веду Таню на кухню.
– Голодная?
Она несколько раз кивает.
– Спасибо тебе, – шепчет она с благодарностью.
– Танюша, – великодушно отвечаю я, – о чём ты говоришь! Мы же не чужие с тобой. Не переживай, всё наладится.
На сковородке лежат румяные отбивные, в кастрюле пюре, на столе солёные огурцы. Ужин получается шикарным. Пока моя гостья моет посуду, отрабатывая мою доброту, я иду в комнату. Мне нужно позвонить.
Родители сидят и напряжённо шушукаются.
– Вы меня извините, – говорю я им. – Ну как было не помочь человеку? Она же за мной ходила столько дней.
Мама смотрит на меня рассеянно, явно думая о чём-то своём. Ну ладно, думай. Я тем временем звоню Большаку и рассказываю, что случилось.
– У вас случайно нет возможности ей помочь, Юрий Платонович?
Он обещает попытаться, но только завтра утром.
– Ох, Егорка, смотри, подведут тебя девки под монастырь, – говорит он. – Мы в ответе за тех, кого приручили. Не забывай, пожалуйста.
– В общем так, – сообщает мне мама. – Мы посовещались и решили, что папа уступит на одну ночь диван твоей гостье. Но только на одну! А я сегодня, так и быть, потеснюсь, чтобы он с краю поспал. Но больше так не делай! Да ещё и без предупреждения.
Вот это да! Ну спасибо тебе, Таня. Ты ещё и родаков моих помиришь. Хорошая девочка. Поживи у нас недельку.
Перед сном я дозваниваюсь до Кахи и договариваюсь о встрече. Он кажется заинтересованным и даже расстроенным, что сегодня не удалось состыковаться.
Когда мы ложимся спать, и я вижу босую огнегривую Таньку в ночнушке, разжигающей воображение, мне приходит коварная мысль пригласить её в ванную, когда все уснут, но я гоню её прочь и мысленно колю дрова, как Челентано.
Утром я оставляю спящую без задних ног гостью с папой, а сам ухожу в школу.
– Удивительно, что с таким крепким сном она так долго продержалась на работе, – говорит мама, чтобы скрыть смущение от того, что в кои-то веки снова делила ложе со своим супругом.
А у подъезда ждёт Рыбкина явно не в самом лучшем настроении.
– Ты опять вчера…
– Наталья! – обрываю я её. – Не начинай!
– Ну а что мне делать, если ты опять с Бондаренкой заигрывал! Ты скажи уже, что хочешь с ней ходить и я от тебя отстану.
– Ходить?! Куда мне с ней ходить? Вряд ли она будет приезжать сюда от вокзала, чтобы ходить со мной до школы.
– Ты прекрасно меня понял, – не поддаётся она на шутливый тон. – Значит, ты в МГУ собираешься? Спасибо тебе за доверие, за то что со мной первой поделился планами.
Так, надо с этим всем что-то делать, иначе она мне весь мозг выклюет.
– Наташ, ты хорошо держишься, если представить, что за бури у тебя в груди бушуют.
– Вот про грудь мою не надо больше думать, – горько усмехается она.
Я останавливаюсь. Она тоже останавливается и недоумённо смотрит на меня.
– Значит так, Рыбкина. Давай договоримся, что не будем друг другу мозги выносить. Никогда. Про Юлию Бондаренко я ничего не желаю больше слышать. Я ей про МГУ наврал, чтобы отделаться. Только не вздумай это обсуждать со своими малолетними сплетницами. Поняла?
– Тебе-то что за дело до неё, если я и поговорю с кем-нибудь?
– Не желаю, чтобы обо мне все кумушки твои судачили ясно? И успокойся уже, нет у меня с ней ничего.
У меня и с тобой-то нет, травмировать просто твою психику не желаю. Но это я естественно вслух не говорю.
– И вообще, комсомолке стыдно сплетни распускать, – ставлю я точку.
И мне кажется, это её немного успокаивает. Вот и хорошо.
После третьего урока я выхожу из школы и звоню Платонычу. Он сообщает радостную новость, о том что договорился насчёт Татьяны. Её примут в железнодорожную больницу и сразу выделят одноместную комнату с удобствами в семейной общаге. Она о таком даже мечтать не смела, ай да Платоныч, ай да Супермен. Придётся проставляться. Звоню домой и говорю, чтобы она немедленно летела в отдел кадров.
После этого звоню тёте Любе и уточняю, во сколько нужно приехать и не будет ли беды, если я чуть задержусь. Она говорит, что сегодня надо ехать в колхоз и главное успеть до конца рабочего времени. Блин. Придётся пропустить уроки. Звоню Кахе и Альберту, чтобы перенести встречу на более раннее время.
Пока веду все
