- Товарищ Кравец, докладывайте, как положено: что видели, где, когда и как, - строго заметил начальник штаба.
Надо сказать, что Кравец всегда терялся при разговоре с подполковником Щетининым. Звание "подполковник" буквально подавляло его.
- Прийшов я к "Долоссам", румыны там, полк стоить, - пытался связно доложить дед. - Як сонечко вылизло из-за горы, я, значыть, обратно дывлюсь на морэ, а там чотыри штукы военных пароходов. Чьи жэ воны, думаю? А воны до Ялты. Выстроились в ряд, и огнем блеснуло, по Ялти начали стрелять. Ну, такэ пиднялось! Наши стреляють, из Ялты стреляють! На "Долоссах" крык, шум, гудят машыны. Пострелялы, пострелялы, наши ще блыжче пидийшлы, опять стреляють, еще блыжче - опять стреляють.
- Постой, - "еще ближе, опять стреляют", - Ялту-то не заняли? нетерпеливо перебил Щетинин.
- А як жэ, там такэ пиднялось! Я скоришэ сюды. Нам надо на помочь морякам поспишать.
- Так какого же черта ты шумишь? Пришли корабли, обстреляли и все. Больше в разведку не пойдешь.
- Наверно зайнялы! Я биг и чуяв, як усэ гудело.
Кравец был смущен, волновался.
- Ничего, Федор Данилович, не отчаивайся. Вот пойдем к дороге и все выясним, а ты свое дело сделал, - успокоил его комиссар. - Пока пошлем Малия. Пусть наблюдает, к утру доложит, что там случилось.
При упоминании имени Малия дед совсем замолчал, вздохнул и понуро пошел к землянке.
Малий отличался точностью, действовал всегда уверенно и обдуманно. Его по-настоящему и заслуженно любили. Партизаны, вступавшие в партию, частенько обращались за первой рекомендацией именно к нему.
После удачной операции под Гурзуфом, когда Черников разбил машину с полевой жандармерией, дед Кравец тоже решил подать заявление в партию, и за рекомендацией обратился к Малию. Тот внимательно выслушал деда, долго беседовал с ним, но... отказал:
- Мне кажется, Федор Данилович, ты достоин быть коммунистом, но все-таки рекомендацию тебе я пока не дам. Ты не обижайся. Я еще с тобой фашиста побью, ближе пригляжусь... Знаешь, все-таки сапоги... твоя недисциплинированность...
Дед так раскипятился, что наговорил Малию дерзостей:
- Подумаешь, та я у тебэ и нэ хочу брать! Мэни сам комиссар дасть, командир! А ты хто? Шофэр, а строишь из сэбэ голову...
- Ты обращаешься сейчас не к шоферу, а к коммунисту. Ты не обижайся на меня, я твердо уверен, что ты завоюешь право быть членом партии, сказал Малий.
После этого разговора дед задумался, ходил по лагерю злой, однако вечером подошел к Амелинову и рассказал ему о своем разговоре с Малием.
- Ничего, Федор Данилович, будешь коммунистом! - обнадежил старика Амелинов.
На следующий день комиссар вызвал к себе Малия, долго говорил с ним и взял с собой на выполнение севастопольского задания и Малия и Кравца.
Через несколько дней после их ухода на партизанском аэродроме в районе Сухой Альмы мы приняли самолеты "У-2" из Севастополя, а позже и из Тамани получили продукты, медикаменты, взрывчатку. Обрадовала нас взрывчатка.
Началась новая полоса в жизни партизан Крыма. Севастопольское командование еще раз напомнило нам об Ай-Петринской магистрали, предлагая всеми силами помешать немцам перебрасывать их войска через горы.
Я решил немедленно выйти к дороге. Нагрузившись взрывчаткой, с запалами, газетами и продуктами, мы за тридцать часов добрались до домика Василия Ивановича Павлюченко - дружка деда Кравца.
У Василия Ивановича мы застали Амелинова. Щеки комиссара ввалились и почернели, но глаза блестели еще решительнее. Оглядев мельком наши лица и груз, Амелинов закричал радостно:
- Есть связь из Севастополя?
- Есть, Захар, есть! Вот вам и подарочки!
Раскрыв вещевые мешки, мы высыпали их содержимое на снег. Комиссар схватил два куска тола, запал и банку консервов и побежал к спуску.
- Куда, постой!!
- Я к партизанам... обрадую!
Когда по его следу спустились вниз и мы, Вася Кулинич, держа на вытянутых руках кусок тола, кричал:
- Вот это дело! Вот так шарарахнем!
Немного успокоившись, партизаны попросили, чтобы мы подробно рассказали им обо всем, что произошло в лагере за время их отсутствия. Ведь более десяти дней они были оторваны от своих баз, находились в непосредственном соседстве с немцами, подготавливая небывалую по размерам диверсию в горах Крыма.
Просматривая принесенные мною документы, комиссар прочел вслух указание севастопольского командования о взрыве дороги.
- Вот видите, товарищи, я говорил вам, что, собирая снаряды, мы делаем большое дело! Севастополь просит об этом.
Внизу на дороге послышался шум машины.
- Слышите? Немцы тоже спешат. Так давайте: кто кого? Пойдем, посмотрите, что мы успели сделать, - и комиссар начал спускаться по пробитой в сугробах тропе к первому крутому повороту.
На повороте были заложены хорошо замаскированные сотни разнокалиберных снарядов. Они предназначались для взрыва опорной стены высотой в двенадцать метров.
- Вот они смеются, что я бросился к толу, - объяснял мне Вася Кулинич, - а не понимают, - даже комиссару я не говорил, что хоть и таскали мы снаряды за десятки километров, а без запала и тола все это было ни к чему. А теперь, - Кулинич поднял перед собой тол, - вот этими штуковинами с запалами, заложенными под штабеля снарядов, мы так ахнем! Уж и не знаю, как сами-то будем потом восстанавливать.
Работа действительно была проделана невероятная. Партизаны таскали снаряды от самого Гурзуфа, проваливаясь по пояс в подтаявший снег, питаясь раз в день затиркой, которую варила им Мария Павловна - жена лесника.
Штабеля снарядов были заготовлены в шести местах. Только за последние дни шестьдесят партизан во главе с комиссаром принесли на своих плечах 600 снарядов. Ежедневно они ходили по маршруту Гурзуф - Ай-Петри. Значит, каждый партизан прошел за это время более двухсот километров.
- Но ты, таская снаряды, знал, что без тола и запалов дорогу нельзя взорвать? - спросил я комиссара, когда мы остались одни.
- Знал, но таскал, и они за мной. Мне одно было ясно: мы должны взорвать, выполнить приказ Севастополя. А раз должны, значит - взорвем. Я наблюдал за Кулиничем. Он так ломал голову, изобретая разные способы взрыва, что, мне кажется, он и без запала придумал бы что-нибудь.
Мы долго молча смотрели на расстилавшуюся перед нами безбрежную морскую даль и бухту в оранжевых лучах заходящего солнца. С моря долетал теплый солоноватый ветерок.
Уже стемнело, когда мы вошли в накуренную комнату лесника. Три старика собрались в комнате. Беседуя с хозяином дома, Харченко лежал на кровати, а дед Кравец ползал на коленях по полу, что-то искал.
Увлеченные разговором, старики не заметили нашего прихода.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
