Читаем без скачивания Сторож брату своему - Ксения Медведевич

На неровной строчке про месяц шабан гороскоп почему-то оканчивался. Далее судьба халифа аль-Амина никак не прояснялась. Почему?..

Возможно, на все вопросы такого рода – а почему писано не красными чернилами? почему черными? почему почерк неверный? – мог бы ответить сам писавший. Но, увы, время для подобных вопросов истекло еще несколько часов назад.

К курлыканью голубя в саду примешивался еще один, такой же равномерный и настойчивый звук – поскрипывание.

Скрипела толстая деревянная балка под потолком. Ветерок медленно раскручивал то в одну, то в другую сторону висевшее на ней тело. Звездочет покачивался на витом шелковом шнуре, по-стариковски худые, пожелтевшие ступни в коричневых пятнышках торчали из домашних штанов. Редкую некрашеную бороду тихо колыхал сквозняк.

С другой стороны столика лежала опрокинутая подставка под кувшин.

Из сада зашаркали шлепанцы – черная рабыня отмахнула в сторону занавеску и привычно сунулась в комнату:

– Сейид, пожалуйте завтракать, готово уж…

Внимание ее привлекла валявшаяся на полу дорогая подставка эбенового дерева – непорядок какой. Потом она заметила башмак на столе. Подняв глаза выше, женщина долго не могла вместить в себя увиденное: в привычный кабинет хозяина вторглось нечто нарушающее всегдашнее расположение предметов.

Осознав, наконец, чем являлось это бело-серое, длинное и качающееся под потолком, старая черная рабыня закричала в голос. Она служила покойному тридцать с лишним лет – и горе ее было страшным и неподдельным.

Аль-каср Харата, неделя спустя

Кот, щурясь и подрагивая усами, примеривался: наклонив ушастую башку, он готовился боднуть кувшин.

Полная воды посудина стояла и без того неустойчиво: круглое донце кривовато опиралось о длинный стебель тростника. Трудность заключалась в том, что от кувшина до запрокинутого лица нерегиля оставалось приличное расстояние. К тому же Тарег лежал отвернувшись.

До этого дня все как-то обходилось. После недельного перерыва об узнике то ли вспомнили, то ли решили не играть с судьбой и не рисковать – мало ли, уморишь, потом еще отвечай за это. Хлеб и вода появились снова.

Тарег обкусал свалившуюся на него лепешку с рычанием некормленой кошки. Видимо, злость на неприличный, животный голод придала ему сил: нерегиль сумел не просто добраться до кувшина и поднять его к губам, но даже сделать это сидя. Покрываясь испариной и кашляя от напряжения, он дотянулся до кольца в стене. Повисел, поводя боками, – и подтащил вверх предавшее, сдавшееся тело. Имруулькайсу, мрачно созерцавшему эти усилия, было сказано что-то высокопарное об остатках достоинства и самоуважения. Тот обозвал Тарега конченым придурком. Нерегиль не возражал, но с тех пор упорно пытался есть сидя, а не лежа, как больная собака. Получалось не всегда. Имруулькайс хмыкал и советовал потребовать от стражников серебряные столовые приборы, а еще лучше воды для умывания, зеркало и гребень. Мол, глянув на себя в зеркало, Тарег сразу оставил бы глупые мысли о достоинстве и самоуважении: грязной роже под свалянной, забитой соломой шевелюрой достоинства не положено.

Шутки шутками, но даже после недавней «ночи ладони» Тарег сумел удержать посудину за ручку – несмотря на крупную дрожь. Однако то ли недавний озноб, то ли потеря крови сделали свое дело: сегодня утром нерегиль не только не сумел приподняться, он даже в сознание не пришел.

Вот потому-то джинн стоял напротив кувшина и мучительно решался на удар лапой или лбом. Он хотел окатить Тарега водой. Почему-то это казалось ему хорошей мыслью – хоть что-то да попадет в губы.

Кувшин, тем не менее, стоял слишком далеко – струя плеснет и разойдется лужей среди соломин, сора и грязных патл у нерегиля под затылком.

Горько вздохнув, Имруулькайс так ни на что и не решился. И вернулся к прежнему занятию – принялся вылизывать Тарегу лицо. Потом потерся о провалившуюся щеку. Нерегиль не шевелился и глаз не открывал.

– Кокосина… Ну же, давай, хватит в обмороке валяться, давай, очнись… Слышь, Полдореа, – очнись, говорю, новости у меня! Не уходи, Тарег, пожалуйста, не сейчас, не сейчас, когда выпала тебе удача…

Словно отвечая на его отчаянные призывы, веко дрогнуло. Между ресницами показалась узкая светящаяся щелка. Вдохновленный Имруулькайс мявкнул и придавил зубами кончик Тарегова уха. Нерегиль дернул головой, джинн отскочил. Тарег хрипло охнул и медленно-медленно раскрыл глаза.

– Ну ты напугал меня, Полдореа, – сварливо заворчал кот.

И принялся ласково тереться ушами и затылком о подбородок нерегиля. Тот еще таращился в пустоту, смигивая остатки сонного забытья.

– Ну же, давай, давай, просыпайся, у меня та-акие новости, Полдореа, ну давай…

Через некоторое время Тарег, пару раз завалившись обратно на пол, сумел принять сидячее положение, свидетельствовавшее о его чувстве собственного достоинства. И очень медленно – чтобы не перекинул вниз тяжелый ошейник – потянулся к кувшину.

– Осторожнее, осторожнее… – Джинн совсем извелся от нетерпения. – Смотри, кувыркнешься!.. Во-от…

До кувшина можно было добраться, опираясь на обе ладони. А вот подтаскивать его приходилось, удерживая вес тела на одной руке, а другой справляясь с тяжестью посудины. И железного браслета с волочащейся по полу цепью. В государственных тюрьмах аш-Шарийа заковывали на совесть: цепи опасных преступников весили сорок три ратля[14] – дабы тяжесть оков соответствовала тяжести проступка. Обычно через полгода власти избавлялись от мороки с узником – его вытаскивали из ямы вверх ногами и распинали труп на воротах тюрьмы. Правда, рассказывали, что Итах, полководец халифа Амира аль-Азима, продержался в зиндане год. Впрочем, в благодарность за прошлые заслуги эмир верующих распорядился выдавать ему ежедневно по два хлеба и четыре ковша воды. К тому же Итах был могучим человеком и одной рукой пригибал к земле шею строптивого верблюда.

Заливаясь потом, нерегиль доволок скрипящий о каменные неровности кувшин – и с громким звяканьем взгромоздил его на живот. Отдышался и трясущимися от напряжения руками поднял посудину ко рту.

Имруулькайс потерял терпение:

– Ну тебе интересно или нет? – и обиженно забил хвостом.

Жадно прихлебывающий из кувшина Тарег прикрыл веки в знак согласия – оторваться от текущего водой края он не мог.

– Хватит! Хватит, обопьешься! Ты что, лошадь, что ли? Ты половину на грудь с подбородком проливаешь!

Тяжело дыша, нерегиль оторвал кувшин ото рта. Брякнув цепью, бережно поставил его между животом и поднятыми коленями. Перевел мутноватый еще взгляд на кота.

– Мне… интересно… – выдавил из себя нерегиль – и тут же раскашлялся.

– Молчи уж, – недовольно прижал уши Имруулькайс. – Молчи и слушай. Значит, так. Пять дней назад Тахир ибн аль-Хусайн со своими тремя тысячами разбил посланное из столицы войско под Реем. У Али ибн Исы было тридцать тысяч воинов – в десять раз больше, чем у молодого Тахира. Ааа, видишь, тебе действительно интересно…

Тарег кивнул, продолжая прижимать к животу кувшин.

– Точнее, Тахир стоял лагерем в деревне Кустана – а Али ибн Иса за холмами напротив. Парсы не пошли против конницы по плоским пескам и вынудили ашшаритов напасть на них у самого укрепленного лагеря. Атаку они отбили. А потом человек по имени Дауд Сиях зарубил Али ибн Ису. Знаешь, что сделала после этого тридцатитысячная армия ашшаритов?

Нерегиль скривился в презрительной гримасе.

– Правильно мыслишь, Полдореа. Они дали несколько беспорядочных залпов, а потом стали отступать, отступать – и разбежались. Как стадо баранов, лишившееся вожака. Я смотрю, ты не удивлен. Говоришь, ашшариты никогда воевать не умели? Интересно, как у них тогда полмира захватить получилось?.. Говоришь, тупые они, жадные и воинственные? Да, это беспроигрышное сочетание для завоевателей, тут ты прав, княже…

С трудом приподняв закованные запястья, Тарег снова принялся пить. Дождавшись, когда нерегиль закончит глотать воду, Имруулькайс продолжил:

– Ну так вот, Али ибн Исе отрезали голову, а тело подвесили на шест, связав за руки и за ноги, как забитую скотину. В письме, которое пришло от молодого Тахира в Шадях, говорилось: «Вот, сижу с головой Али передо мною и с его кольцом на пальце. Что делать дальше?» Ну, я знал, что тут ты заулыбаешься. Эй-эй, что ты расшебуршился, смотри, сиятельство, сиди ровнее, а то как бы твое шейное украшение не перевесило!..

Настороженно щурясь, кот проводил взглядом всплескивающийся в нетвердой руке нерегиля кувшин – Тарег спустил его с живота под бок.

– Где хлеб, спрашиваешь? Да вон он, вон он, сиди спокойно, щас принесу…

Имруулькайс взялся зубами за край лепешки. Не обращая никакого внимания на мысленные протесты Тарега, кот залез всеми четырьмя лапами нерегилю на живот – и сунул тому хлеб прямо в зубы.