— Да, но пока?..
— Пока рядом с ней находится врач более опытный, чем я.
— Более опытный, чем вы? Позвольте усомниться, доктор. Кто же это?
— Девушка, которая, слава Богу, ничего не смыслит в медицине! Однако она знает все самые ангельские слова самоотречения и верности, которыми излечивают душу; это Фрагола, одна из ее подруг по пансиону, воспитанница Сен-Дени.
Сальватор улыбнулся и в то же время покраснел, услышав похвалу своей возлюбленной.
Зато девушка, державшая Людовика под руку, услышав похвалу другой женщине, сделала гримасу и так ущипнула доктора, что он не сдержался и вскрикнул.
— Ах, Боже мой! Что это с тобой, Шант-Лила?
Сальватор, вначале не обративший внимания на спутницу молодого доктора то ли из равнодушия, то ли из скромности, при этом имени повернулся в ее сторону и взглянул на нее с любопытством, не лишенным доброжелательности.
— А-а, так это вы, мадемуазель Шант-Лила?
— Да, сударь, — отвечала девушка, испытывая гордость от того, что красавцу-комиссионеру знакомо ее имя. — Вы меня знаете?
— Во всяком случае, я знаю ваше имя и титул.
— О! Слышишь, принцесса? Вы знаете ее имя и титул? Откуда?
— Я слышал, как принцессу Ванврскую прославляли ее вассалы.
— Да, — подтвердил Людовик. — Это Камилл так ее окрестил.
— Камилл Розан… Вы ничего нового о нем не слышали, принцесса? — спросил Сальватор.
— Нет, черт возьми! — отозвалась девушка. — Никаких вестей я от него не получала и, надеюсь, не получу!
— Почему же? — спросил Людовик. — Уж не думаешь ли ты, что я буду тебя к нему ревновать?
— О сударь, я отлично знаю, что вы не окажете мне подобной чести!.. Ах, графиня дю Баттуар была совершенно права!
— Что же сказала графиня дю Баттуар? — полюбопытствовал Сальватор.
— Она сказала: «Никогда не доверяй англичанам: они все дурные люди! Никогда не доверяй американцам: они все…»
— Ну-ну, принцесса, так вы, пожалуй, поссорите Францию с Соединенными Штатами.
— Да, верно… Как же я могла забыть о графине дю Баттуар!
— Где она? — спросил Людовик.
— Ждет или, во всяком случае, должна меня ждать у заставы Сен-Жак, где перевязывает раны дядюшке… Давай возьмем фиакр, и ты отвезешь меня, куда обещал.
— Ах да! Однако, принцесса, неужели вы полагаете, что у меня родовые поместья, как у вас?
— Когда человек лечит миллионеров, он должен купаться в золоте.
— В самом деле, господин Людовик, кажется, жители Ванвра и Ба-Мёдона собираются возвести храм в честь Эскулапа-спасителя.
— Хотите верьте, хотите — нет, дорогой господин Сальватор, а я боюсь, что оказал плохую услугу человечеству, когда спас от смерти достойного господина Жерара: мне не понравилось его лицо, и я не удивлюсь, если окажется, что в облике честного человека скрывается гнусный разбойник.
— Да, но все-таки, честный он человек или нет, вы его спасли?
— Увы, да… Скверное это все-таки занятие медицина!
— Скажи откровенно: сколько он тебе заплатил за три визита?
— Принцесса! Я намеренно не оставил свой адрес и не был у господина Жерара с тех пор, как убедился в том, что он спасен. А потому денег я еще не получал.
— Поручи это дело мне, и я за него охотно возьмусь.
— Хорошо, только не сейчас.
— Когда же?
— Когда мы расстанемся, это будет мой тебе прощальный подарок.
— Договорились… А пока, смотри-ка, вон едет фиакр. Эй, кучер!
Кучер резко натянул поводья, свернул влево и остановился в четырех шагах от компании.
— Видно, придется исполнить твое желание, принцесса! — заметил Людовик.
Он обернулся к Сальватору и прибавил:
— До свидания, сеньор комиссионер, хотя я больше чем когда-либо уверен, что вы переодетый принц из «Тысячи и одной ночи».
Сальватор улыбнулся; молодые люди пожали друг другу руки.
Шант-Лила через плечо послала Сальватору один из самых убийственно кокетливых своих взглядов; Людовик перехватил его.
— Это еще что такое, принцесса?! — спросил он, притворяясь рассерженным.
— Ах, клянусь честью, не умею я лгать! — воскликнула
Шант-Лила. — До того мне понравился этот комиссионер, что, если бы я не поклялась тебе в верности на три недели вперед, уж я знаю, с каким поручением я бы к нему обратилась!
— Куда везти, хозяин? — спросил кучер.
— Приказывайте, принцесса! — предложил Людовик.
— Застава Сен-Жак! — крикнула Шант-Лила. Фиакр покатил в указанном направлении.
XXVIII. КАКИЕ СЦЕПЛЯЮЩИЕСЯ АТОМЫ СОЕДИНЯЛИ ПАПАШУ ФРИКАСЕ С БАГРОМ И СВЯЗЫВАЛИ БАГРА С ПАПАШЕЙ ФРИКАСЕ
В ту минуту как фиакр, увозивший Людовика и Шант-Лила, заворачивал на улицу Сен-Дени, Сальватор заметил в одной из подворотен, в которые словно стыдится заглянуть солнце, двух людей. Они шли в обнимку, похожие на тени, выступающие не из поэтически описанной Вергилием преисподней, не из мрачного ада Данте, а из обыкновенной сточной канавы; по запаху алкоголя, табака, чеснока и валерьяны, исходившему от них вместо ароматов юности, весны и фиалок, которые унесли с собой двое влюбленных, Сальватор с закрытыми глазами узнал бы папашу Фрикасе, поставщика кошатины в близлежащие кабаки, и его верного помощника и друга Багра, тряпичника-мусорщика, — тем более он их узнал, сидя с открытыми глазами.
Для людей, подобно Ретифу де ла Бретону и Мерсье, тщательно изучающих вкусы, нравы, обычаи низших классов, бедных слоев общества, будет крайне удивительно увидеть тряпичника, у которого есть друг. Мы понимаем ваше удивление, господа, и сами весьма удивились бы и даже усомнились в этом, если бы наши обязанности романиста (скверное, надо признаться, это занятие, как говорил только что наш друг Людовик и как нетрудно будет в этом убедиться, ибо оно вынуждает нас шататься по подобным клоакам) не давали нам привилегии все знать.
В самом деле, тряпичник, рожденный бродягой (мы согласны с мнением моралистов, утверждающих, что человек является рабом своего темперамента), покидает отчий дом в самом нежном возрасте, чтобы «тряпичничать» (глагол действительного залога, но в то же время непереходный), ведя кочующий, почти дикий, почти всегда ночной образ жизни; спустя несколько лет он становится настолько чужим в своей семье, что предает забвению имя своего отца и даже свое собственное, довольствуясь кличкой, которую ему дали или он выбрал себе сам; он дошел до того, что и возраст свой забыл! Итак, мы полагаем, что тряпичник вряд ли способен на дружбу.
Ведь прежде всего дружба — это чувство, основанное на самоотречении, а такие чувства, встречающиеся гораздо чаще, чем может показаться, среди представителей низших классов, не встретишь у тряпичника, этого парии западного общества. Прикрывшись отвратительнейшими лохмотьями, он притворяется циником, противопоставляет себя целому свету, потому что инстинктивно чувствует к себе всеобщее отвращение; постепенно он становится мизантропом, занудой, а порой и злюкой, но всегда ожесточенным и черствым.
