подумать. Оставь меня в баре. Можешь забрать мою тачку.
— Только не натвори глупостей, — недоверчиво глянул на меня друг.
— Куда ещё-то? — фыркнул, глядя на убитое боковое зеркало, в котором до сих пор мерещилась Вика на руках того медика.
И почему меня так прострелило? Их ласковые касания друг к другу? Зачем вообще кому-то трогать мою жену?! Кольцо на пальце сейчас никого не тормозит?
День шёл к сумеркам, хоть и шесть вечера, но осень тщательно захватывала себе длину светового дня. У давно знакомого мне бара было полно народу и немудрено — суббота.
— Позвони мне, — рявкнул Антон.
— Да, мамочка, — рявкнул в ответ, хлопая дверцей автомобиля.
Внутри посетителей ещё больше. Музыка, гам, пьяный угар — всё это напомнило о былом веселье, когда был свободен от женской принадлежности. Затосковал? Да, но по Вике. Женщины кругом, безусловно, красивы и желанны для мужчин, но их тела, губы и объятия вдруг стали до противного чужды. Углядел одинокое местечко у стойки бара и примостился там. Двух подсевших баб сразу же отшил, не среагировав на их посыл в места особо злачные. После двух шотов стало легче, но ещё тоскливей. Психануть на всё, как раньше, взять такси и вернуться за ней. Демонстративно забрать её и увезти домой, положить в нашу супружескую постель, лечь рядом и, прижав к себе, наконец успокоиться. Она не воспротивится, а, наоборот, всё так же преданно отдаст всю себя, будет, как и раньше гладить по волосам и обжигать дыханием моё лицо. Передёрнуло, когда тело вспомнило её близость. Что тебе мешает? Снова грёбанная гордость?! В памяти опять её хрупкая фигура в проёме больничного входа. Сквозь боль она последовала за тобой, но ты уехал… Под грудиной жгло и я вновь залил это горючим. Иди домой, а завтра, протрезвев, забери жену. Под боком есть медсестра, которая так же может проследить за Викой. Все неурядицы и обиды можно решать, и лучше всего, когда мы вместе, а не порознь.
Решительно встал и направился к выходу, пока глаз случайно не выцепил среди посетителей знакомую фигура с рыжими волосами. Она сидела на коленках какого-то богатенького толстосума и потягивала через трубочку алкогольный коктейль.
Твою мать! Беременная моим ребёнком, но пьёт?! Не завралась ли ты часом, малышка?! Прибью нахер! Круто развернулся в их сторону.
Сомнений нет! Это моя брюхатая бывшая!
29. Всё изменится
ГЕРМАН
Рыжая бестия льнула к своему кавалеру и заливисто хохотала. Я же нацелился только на её бокал. Если напиток алкогольный, значит одним походом к гинекологу ты не ограничишься. Выхватываю из её рук коктейль и опрокидываю себе в рот.
— Гера?! — девушка испуганно сползает с колен мужчины, пока я пытаюсь распробовать в напитке наличие алкоголя. Дьявол! Безалкогольный. — Я просто встретилась с другом. Это не то, что…
— У друга нос не вылазит из твоего выреза, — брезгливо поставил напиток на стол. Личи и смородина — гадость полнейшая.
— А ты чё прикопался к ней?! — оторопевший по-первости хмырь наконец подал голос. Знал бы он, как у меня сегодня чешутся руки, чтобы кому-нибудь пересчитать зубы.
— Да ни че, — рыкнул ему в тон. — Просто ловлю периодически свою брюхатую подружку по злачным местам, а она всё никак не уймётся.
— Ты чё правда беременна что ль?! — опешил мажор.
— Спасибо, Герман, — прошипела Лика.
— Всегда пожалуйста, — съехидничал я и, грубо взяв её за предплечье, потащил вон из бара.
Рыжая слегка упиралась и запиналась, но, путаясь в подоле своего вечернего платья, семенила впереди меня. Вытолкал на автопарковку, прямо так на холод без верхней одежды.
— Да пусти ты меня, придурок! — истерично взвизгнула девушка и влепила мне несколько раз сумочкой по уху, плечу и спине, пока уходил от её рукоприкладства. Отстранился и развернулся, чтобы усмирить, но слёзы на её лице ввели в растерянность. — Обращаешься со мной, как с какой-то тряпкой. Вечно унижаешь и прилюдно оскорбляешь, — снова замахнулась и ударила по руке, которой оборонялся. — Да, изменила! Да, дура и шлюха! Да, раскаиваюсь! Я миллион раз у тебя в ногах валялась и молила о прощении! Ни один провинившийся не достоин таких издевательств. Сколько можно?! Что надо ещё сделать, чтобы ты успокоился, а?! Ты такое же дерьмо, как и я, Герман… А на Вике своей долбанной женился лишь мне назло. Думаешь, не вижу?! Даже твоя дура, кондитерша, это понимает! Не хочешь прощать? Не хочешь ребёнка? Да, пожалуйста! Но больше не смей, слышишь ты?! — снова удар по руке. — Не смей меня унижать!
Девушка бросила в меня сумочку, а после согнулась пополам, болезненно скривившись в лице. Застонала. Теперь стало страшновато. Что-то с малышом?! Тут же подхватил бывшую под руку:
— Лика? Тебе больно? Где?
— Да, больно, — корчась, простонала она.
— Едем в больницу! Вдруг что-то серьёзное… — решил я и поднял её на руки.
— Нет, у меня есть свой врач… Не собираюсь я в очередях сидеть. Отвези меня домой. Папа всё устроит.
Собрался воспротивиться в своей манере, но новой истерики от этой дамочки больше не хотелось. Нашёл взглядом её машину и, подобрав брошенный дамский аксессуар, направился туда. Усадил бывшую на пассажирское, сам сел за руль. Девушка тут же начала звонить отцу, плача в трубку, что у неё, возможно, выкидыш и требовала своего гинеколога.
Оставшуюся часть дороги Лика молчала, обнимая живот и пуская слёзы по щекам. Блядь! Словно душу выматывает или хочет надавить на жалость. Черта с два! Я слишком хорошо тебя знаю. И твоего врача, пожалуй, дождусь и посмотрю на этого профи.
Отец Лики, как всегда, был на высоте и раздаривал пафосные тирады, принимая свою ненаглядную.
— Илья Валентинович уже подъезжает. Сейчас всё образуется, малышка. Гера помоги отнести Анжелику в комнату.
С шумом выдохнул, но подчинился. Не забыл, вроде ещё, куда нести. Хоромы девушки изменились внешне, но не по характеру. Так же изысканно, эпатажно и богато. Яркие стены, элитная и дорогая мебель, цитрусовый запах парфюма. Войдя за порог, тут же возжелал уйти. Уложил Лику на мягкую постель и поспешил прочь из комнаты.
— Папочка, — девушка начала канючить, но меня это мало волновало, скорее, опять раздражало.
Выйдя в коридор, почувствовал себя ослом, который опять идёт на поводу у этой интриганки. Из соседней комнаты показался брат Лики — Боря. Именно, он тогда попытался открыть мне глаза. Вскрыл горькую правду о своей сестре. Пожалуй, единственный человек в этой семейке без зла и юродства.
— Здорово, — приблизился к нему и пожал парню руку.
Он был ещё подростком,
