— Пора убираться отсюда, — пробормотал Клодий. Он успел снять с шеи убитого им варвара крученое металлическое ожерелье, обтер с него кровь и надел себе на шею, прикрыв шрам. Но несмотря на этот трофей, он почему-то не радовался. Странная печаль овладела им.
Префект угрюмо кивнул:
— Да. Мы сделали то, зачем явились сюда.
Римляне, оставив позади себя пылающую рощу, выбрались из ущелья и облегченно вздохнули, снова оказавшись среди зеленой травы. У края ущелья все, не сговариваясь, обернулись. Сгущались сумерки, на небе высыпали первые звезды, багровый дым из ущелья тянулся вверх, пятная кобальтовую синеву неба — как грозное предупреждение всем варварам Каледонии. Он как будто говорил: вот какова будет цена за оскорбление, нанесенное прибывшей из Рима невесте! С того места, где они стояли, ущелье казалось окровавленной разверстой пастью какого-то чудовища. Сдавленный рев доносился снизу, оставшиеся стоять, почерневшие от дыма камни смахивали на гнилые клыки.
— Ты жаждал мести, Клодий, и вот ты ее получил, — негромко сказал Марк. — Надеюсь, это успокоит боль от твоей раны?
Юноша машинально коснулся шеи.
— Не то чтобы я теперь чувствовал себя лучше… Как странно… я как будто вообще ничего не чувствую… — Он замялся.
— Совсем ничего?
— Эта ведьма… Много ли славы убить старуху? — Он скривился.
— Но ведь ты сражался и с воинами, не так ли? И многих убил своей рукой. А она, эта ведьма, была для них словно муравьиная королева среди покорных рабов.
— Возможно. — Пожав плечами, Клодий молча смотрел, как столб пылающих искр взметнулся к самому небу. — Но когда я подошел к костру, собираясь его поджечь, меня вдруг как будто что-то ударило…
— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Марк.
— Мне кажется, я уже видел раньше это лицо… Эту старуху, я имею в виду. Да, я видел ее — в Лондиниуме, на ступеньках перед губернаторским дворцом. Это была старая слепая то ли прорицательница, то ли просто гадалка.
— Предсказательница? Она предсказывала будущее?
— Да. И сказала что-то такое, что страшно расстроило Валерию. Только не помню, что это было.
— А тебе она тоже что-то нагадала?
— Сказала, что я проживу так недолго, что ей стыдно взять с меня даже медную монету. — Клодий криво усмехнулся.
— Возможно, ты просто ошибся. Какая-то старая нищенка из Лондиниума — в этой глуши?
— Конечно, это выглядит глупо. Но я готов поклясться, что это она.
Марк положил руку юноше на плечо.
— Когда мы устали или чем-то взволнованы, память играет с нами странные шутки. Ты должен быть горд тем, что сегодня достойно выполнил свой долг. В Риме обязательно узнают о проявленном тобой мужестве!
— Убивать… это совсем не то, чего я ожидал. От этого во рту остается привкус горечи.
— Тогда поспешим домой и смоем его вином.
Вытянувшись цепочкой, они двинулись на юг. Все были вымотаны до предела, разговаривать никому не хотелось. Серые тучи затянули небо, и звезды куда-то пропали.
Фалько, пришпорив лошадь, догнал своего командира и поехал рядом. Какое-то время оба ехали молча, старый ветеран искоса поглядывал на Марка. Наконец не утерпел:
— Что-то вы не слишком радуетесь, префект.
Марк, оглянувшись через плечо, бросил взгляд на зарево пожара и тяжело вздохнул:
— Трудно радоваться тому, что мы сделали, центурион. Любое разрушение противно душе философа. Как префект я был должен отдать приказ уничтожить и предать огню варварское кашице, как муж я жаждал мести и как солдат я сделал то, что велел мне долг, но как поэт… как поэт я скорблю об этом.
— А что же кельты?
— Они знали, что сами навлекли на себя мой гнев. Я чувствую сожаление, но не вину.
— Да, понимаю. Примерно то же чувствую и я, — признался Фалько.
Марк обвел взглядом цепочку усталых донельзя солдат.
— Но остается Клодий — сегодня ему удалось обагрить свой меч кровью врагов и отомстить. Он доказал, что достоин остаться в легионе. Но с него до сих пор не снято подозрение в убийстве. И что нам теперь прикажешь с этим делать?
Фалько, украдкой бросив взгляд на лицо своего командира, заметил в нем ту суровость и решительность, которой так недоставало ему прежде. И тут он понял, какого ответа ждет от него Марк.
— А разве это так уж важно? — усмехнулся он. — В конце концов, кто он, этот Одо? Самый обычный раб.
— Думаю, тут решать его хозяину.
— А хозяин вполне может позволить себе потерять одного раба, — подмигнул центурион.
— Тем более что его командир может позволить себе возместить ему эту потерю.
— Спасибо, префект. Я постараюсь замять это дело. Да я и упомянул-то об этом лишь потому, что для самих бриттов это имеет значение. Им хотелось увидеть своими глазами римское правосудие.
— Тогда пошли их сюда — пусть полюбуются! — И Марк кивком указал на жарко полыхавшее у них за спиной зарево.
Глава 20
Рабыня, прислуживающая на кухне, которую звали Марта, оказалась куда симпатичнее, чем я думал, когда слушал описание, данное ей Савией. Впрочем, я не должен был этому удивляться: две женщины в одном доме, да еще наделенные некоторой властью, обязательно станут соперницами — что ж тут странного, что они не питают друг к другу особой симпатии? Конечно, в Марте не было и намека на ту изысканность или утонченность, которую можно было бы ожидать от свободной римлянки, однако светлые волосы, пышная грудь в сочетании с изумительно тонкой, особенно для кухарки, талией и полными бедрами придавали ей невероятно соблазнительный вид. А если добавить к этому голубые глаза, благородных очертаний рот и задорный вид, то от одного взгляда на нее у любого мужчины просто слюнки текли — и у меня в том числе, должен признать. Другими словами, я сильно подозревал, что прелестная кухарка достигла своего нынешнего положения не только благодаря умению готовить. Стало быть, она должна многое знать, а это как раз то, что мне нужно, чтобы составить свой отчет.
В тот памятный день, когда Марк с Клодием совершили набег на ущелье друидов, она оставалась в доме, и мне до смерти хотелось выяснить, что она видела. Вернее, я сгорал от желания узнать, только ли непомерное честолюбие заставило Гальбу остаться в крепости, или же за этим стояло что-то еще…
Марта переступила порог комнаты, где я опрашивал свидетелей, с высоко поднятой головой, словно выходящая на сцену актриса. Эта плутовка отлично сознавала свою привлекательность. Конечно, она была рабыней и ко всему прочему еще и саксонкой, и красота, которой она так гордилась, была, на мой взгляд, слегка грубоватой, однако она прекрасно понимала, как выставить напоказ то, что у нее есть лучшего. Рабы, не имея ничего за душой, могут полагаться только лишь на свой ум, силу или… красоту. Старательно отводя глаза в сторону, я объяснил ей, что мне от нее нужно.
