что в процессе одомашнивания собак специально отбирали на способность считывать сигналы от человека. Это заманчивое предположение, потому что легко представить, как владельцы собак отдают предпочтение животным, более склонным к кооперации.
Второе, альтернативное объяснение заключается в том, что способность к кооперативной коммуникации не подвергалась специальному отбору, а была случайным побочным продуктом процесса одомашнивания. В этом случае кооперативная коммуникация будет частью синдрома одомашнивания.
Проект Беляева по изучению лисиц давал возможность проверить, какая из двух гипотез более правдоподобна. Одомашненная линия лисиц подвергалась отбору на пониженную эмоциональную реактивность, но не на способность общаться с людьми. Если бы оказалось, что одомашненные лисицы могут успешно считывать сигналы от человека – хотя по этому признаку их никогда не отбирали, – это указывало бы на то, что способность к кооперативной коммуникации появилась как побочный продукт процесса одомашнивания49.
К 2003 году Людмила Трут стала директором исследовательской станции Беляева в Новосибирске, на юго-востоке Сибири. С ее помощью Брайан Хейр протестировал лисиц, экспериментально одомашненных Беляевым и Трут. Он провел стандартные тесты, использовав в качестве контрольной линии не подвергавшихся отбору лисиц, которых выращивали и содержали в тех же условиях, что и одомашненную линию.
Результат оказался замечательным. Одомашненные лисицы вели себя как собаки. Они почти всегда правильно понимали сигналы от человека; даже щенки успешно справлялись с этой задачей. Но лисицы, не подвергавшиеся отбору, вели себя как волки. При поиске лакомства они не пользовались сигналами от человека50.
Вывод очевиден: одомашнивание действительно может приводить к случайным, не подвергавшимся специальному отбору изменениям в когнитивных способностях вида. И способность к кооперативной коммуникации действительно может возникать как побочный продукт одомашнивания51.
Исследование Хейра показало, что повышенная способность к кооперативной коммуникации является частью синдрома одомашнивания. Почему же отбор против реактивной агрессии приводит к тому, что животные начинают понимать сигналы от человека? Возможно, потому, что реактивная агрессия – это следствие страха. Отбор против эмоциональной реактивности снижает страх, что, в свою очередь, позволяет собаке смотреть на человека дольше и внимательнее, чем это делал бы волк. Ослабленное чувство страха – это педоморфный признак.
Последующие исследования волков подтвердили, что именно снижение страха, а не интеллект позволяет животным понимать человеческие сигналы. Волки, которые жили с людьми в молодом возрасте и успели к ним привыкнуть, успешно проходят тест с перевернутыми мисками. Таким образом, более развитые социальные способности – это следствие изменений в системе обработки эмоций, а не повышенного интеллекта52.
Сравнение скелетов Homo sapiens и неандертальцев показывает, что различия между ними аналогичны различиям между собакой и волком. Не вызывает сомнений, что неандертальцы были высокосоциальны – как и волки. От неандертальцев сохранились стоянки со множеством кострищ, где спальные места были расположены так близко, что с одного можно было легко дотянуться рукой до другого. Но сравнение собаки и волка позволяет предположить, что в результате снижения реактивной агрессии у Homo sapiens вспышки гнева в их сообществах происходили реже, доминирование было не так распространено, а члены групп внимательнее относились друг к другу. Меньше страха, больше взглядов в глаза, умение работать сообща – возможно, именно этого не хватило неандертальцам, чтобы обрести терпимость друг к другу и научиться строить лодки, запасать пищу, делать более сложное оружие и лучше координировать военные действия.
Иными словами, если бы неандертальцы умели лучше кооперироваться, они, возможно, смогли бы выдержать натиск Homo sapiens. Они, а не мы, могли бы стать единственным видом Homo, который остался на планете. Однако педоморфные признаки – снижение агрессии, повышенная терпимость и способность к кооперации, – по-видимому, обеспечили нам превосходство, и от наследия неандертальцев не осталось ничего, кроме нескольких кусочков нашего генома.
Итак, повышенная способность к кооперации у одомашненных животных возникает как случайное следствие отбора против реактивной агрессии. Поэтому весьма вероятно, что у Homo sapiens самоодомашнивание тоже способствовало улучшению способности к кооперации. Но даже если повышенная способность к кооперации исходно возникла всего лишь как побочный эффект эволюции, очевидно, что очень скоро она превратилась в эволюционное преимущество. Именно благодаря кооперации Homo sapiens сумели добиться господствующего положения на планете.
Существует еще одно уникальное для человека поведение, которое, возможно, возникло как следствие синдрома одомашнивания, – но которое, в отличие от кооперации, не приобрело впоследствии никакой адаптивной функции. Гомосексуальность – это характерная особенность нашего вида, которая с точки зрения эволюции до сих пор остается неразрешенной загадкой. Рассмотрим же новую гипотезу: если гомосексуальное поведение неадаптивно, не могло ли оно возникнуть как педоморфный побочный продукт отбора против реактивной агрессии?
Альтернативная гипотеза, согласно которой человеческая гомосексуальность адаптивна, то есть эволюционно полезна, не так легко сдала свои позиции. Гомосексуальность часто наблюдается среди диких животных, а широко распространенные признаки обычно адаптивны. У многих животных гомосексуальность действительно адаптивна. Поэтому эволюционные биологи, изучавшие гомосексуальное поведение у человека, склонялись к адаптационному подходу, пытаясь понять, почему естественный отбор мог способствовать гомосексуальности. Опирались они на то, что известно о гомосексуальном поведении у животных.
Среди приматов гомосексуальные взаимодействия между взрослыми животными были отмечены как минимум у тридцати трех видов. У большинства видов такие взаимодействия характерны для обоих полов. У некоторых приматов они чаще случаются между самками, у других – между самцами. Гомосексуальные контакты обычно встроены в повседневную социальную жизнь и наблюдаются в любых социальных системах, от моногамных пар до крупных групп с большим количеством размножающихся самцов53.
Особенно ярко гомосексуальное поведение выражено у видов с крупным мозгом, у которых сексуальное поведение контролируется не только гормонами. Среди приматов такое поведение встречается у высших приматов (обезьян и человекообразных обезьян), но не известно для полуобезьян (лемуров и лори), не обладающих крупным мозгом. Также гомосексуальное поведение встречается у многих китов и дельфинов. Самцы серых китов трутся друг о друга, демонстрируя явные признаки сексуального возбуждения. Самцы речных дельфинов используют для секса дыхательные отверстия. Эти и другие экзотичные примеры гомосексуального поведения у самых разных видов можно найти в книге Брюса Бейджмила “Биологическое изобилие”54.
Детальное изучение такого поведения показывает, что оно может быть адаптивным. Темноспинным альбатросам, гнездящимся на Гавайских островах, для успешного выращивания птенцов необходимы оба родителя. Когда самцов не хватает, пару образуют две самки. Их сексуальное поведение включает ухаживание и псевдокопуляции. Самок из таких однополых пар оплодотворяют самцы, уже образовавшие пару с другими самками. Эти самцы не принимают участия ни в высиживании яиц, ни в заботе о птенцах: самки выращивают потомство самостоятельно. У однополых пар выживает меньше птенцов, чем у разнополых, но больше, чем у птиц, не имеющих пары вовсе. Так что образование
