Читаем без скачивания Любимая игрушка судьбы - Алекс Гарридо

Это было в последний предутренний час, когда темнее темнота и тише тишина, когда крепче всего сон. И царь спал, и спали все во дворце, кроме стражи и бессонного Акамие.

Просунув руку в отверстие решетки, Акамие поманил лазутчика. Тот не замедлил приблизиться и, встав на выступ у основания стены, поймал руку Акамие сухими горячими пальцами. Акамие отдернул руку, как обожженную.

— Что ты ищешь здесь, чего ждешь?

Ашананшеди не ответил.

Только заглянул в глаза.

Его взгляд был как торопливый, жадный глоток мурра: только блик колыхнется поверх густой тьмы — и обжигающая горечь.

Акамие оглянулся. Царь спал, ночь текла, огибая сонный огонек над светильником. Все было тихо.

— Это ты был тогда, у качелей?

Лазутчик кивнул. Его лицо было неподвижно, как маска, а глаза чернее ночи. Если он и был старше Акамие, то ненамного. Но Акамие видел: их время течет по-разному, и возрастом им не равняться.

— Скажешь мне свое имя? — спросил Акамие.

— Дэнеш, — тут же ответил лазутчик и, приоткрыв на груди плащ, показал шнуровку. Хитроумно переплетенная, она образовывала знак, заставивший Акамие вздрогнуть.

— Судьба? — изумленно выдохнул он.

Теперь удивился ашананшеди.

— Почему? Это означает «цель» или «начало», смотря с какой стороны…

Акамие не дослушал, припав лицом к решетке, зашептал торопливо:

— В царском дворце я потерял шкатулочку, маленькую такую, из белого нефрита… — Акамие провел пальцем поперек раскрытой ладони, показывая размер шкатулки. — Она не могла пропасть. Можешь найти ее? На крышке такой знак… — Акамие пальцем коснулся шнуровки. — Можешь?

— То лекарство, которое спасло царя?

— Откуда?… — отшатнулся Акамие. Но спрашивать было уже некого. Темный силуэт провалился в ночь, слился с ней, и ни звука, ни шороха. Будто и не было никого в саду.

Из глубины опочивальни раздался хриплый вздох. Акамие прикусил губу и поспешил к больному.

Убирая со лба господина слипшиеся пряди, смачивая ткань, отирая ею лицо, он плел полубессмысленную речь о тающих звездах, резче проступающих тенях и свежести сада на рассвете. Он говорил с неторопливой подробностью, зная, что продолжать придется долгие часы мучительного бодрствования больного, а Эртхабадр давно не отвечает и даже не прислушивается к его словам, лишь бы голос звучал не прерываясь…

— Позови Эрдани.

Голос Эртхабадра был ясен и тверд. Акамие сморгнул, оправился от удивления и, кивнув, бросился вон из опочивальни, по дороге будя слуг и повторяя им приказ.

Когда стремительная фигура Эрдани замаячила в свете высоко поднятых фонарей, Акамие так же поспешно вернулся к больному.

— Уже здесь.

— Оставь нас.

В дверях опочивальни Акамие почти столкнулся с врачом. Тот снова — в который раз — устремил на царевича ожидающий взгляд. Но Акамие покачал головой.

— Тебя звал господин.

На этот раз Эрдани не скрыл удивления. Но напоминать избранному Судьбой противоречило канону, а порошок в нефритовой шкатулке не относился к известным лекарствам, да и к неизвестным тоже. Даже просто как врач Эрдани не мог завести о нем речь. Происходящее было вне его полномочий. И он только покачал головой. Но на этот раз Акамие понял и его ожидание, и недоумение. Смущенный, он опустил голову и торопливо вышел из опочивальни.

Эрдани ничего не оставалось, как приблизиться к ложу больного.

Эртхабадр встретил его взглядом осмысленным и твердым.

— Скоро ли я умру?

Эрдани отрицательно качнул головой. Больной поморщился.

— Знаешь ли ты средство, способное облегчить конец?

— Только ускорив его.

— Пусть. Царю должно уходить с достоинством, а не валяться в ожидании конца, как падаль в ожидании стервятников. Приготовь лекарство, которое поможет мне при свете не замутненного болью разума проститься с сыновьями. Знаешь такое?

— Знаю.

— Каково его действие?

— Оно изгоняет боль и вливает силы, просветляет разум и укрепляет мужество в больном. Но вскоре убивает, ибо по сути своей является ядом.

— Что, если дать его здоровому?

— Действие его будет противоположным. Он убивает, вызывая тоску и обморок.

— Отчего так?

— Оттого что душа больного изнеможена болезнью и поддается обманному облегчению от этого снадобья, а душа здорового чует смерть — и сопротивляется. Отсюда тоска, изнеможение, иссушающая жажда и скорое беспамятство. Известны и другие вещества с подобным действием. Если, например, отваром тирифана полить место, укушенное гадюкой, это успокаивает боль, но если полить им здоровый орган, снадобье вызывает такую же боль, как от укуса гадюки.

— Ты много знаешь, а у меня мало времени, — вздохнул Эртхабадр. — Боль возвращается. Скажи главное: есть ли средство спасения от твоего лекарства?

— Такого нет.

Больной прикрыл глаза. Лицо его исказилось, он окаменел, встречая волну боли. Переждав, он повелел:

— Поторопись составить это лекарство. Пока ты занят этим, пусть пошлют за моими сыновьями. Лакхаараа тоже пусть придет. А теперь позови ко мне Акамие, он будет спасением от боли, пока ты не приготовишь иного. Да смотри — никому ни слова. Это мой последний приказ тебе, лекарь.

— Подойди ты ко мне, нарджис и жемчуг, с тобой первым прощаюсь, радость моя и услада.

Акамие подошел к ложу и опустился на колени. Эртхаана насторожился: кому из сыновей поручит умирающий заботиться о нежном брате, столь прекрасном и столь не подготовленном к жизни свободного и воина, что невозможно оставить его, не поручив братской заботе и попечению. Лакхаараа с непроницаемым лицом уставился в стену. Шаутара просто ожидал своей очереди проститься с отцом, не затевая в уме никаких козней.

— Подай мне вина, — Эртхабадр указал на чашу на столике у ложа, прикрытую драгоценной тканью. Приняв чашу из рук сына, держал ее обеими руками, поставив на грудь. Он закрыл глаза и молчал. Акамие было видно, как от толчков сердца в чаше вздрагивает вино.

— Акамие, — заговорил бывший повелитель Хайра, — выпей со мной эту чашу, ибо не пить мне больше с тобой и не любоваться на тебя.

Увидев выступившие на глазах Акамие слезы, Эртхабадр улыбнулся и ласково прибавил:

— Пей первым. И мне оставь половину.

Акамие взял чашу и прижал губы к ее краю, чуть наклонил. Вино коснулось иссушенных бессонницей и усталостью губ, но горло сжалось от волнения, и с трудом дался первый глоток. Это было то драгоценное вино, которое пили они с царем вдвоем в мирные вечера в Аз-Захре и позже, в Варин-Гидах.

— Так. А теперь дай мне.

Эртхабадр жадно допил вино из чаши и, откинувшись на подушки, удовлетворенно вздохнул.

— Теперь мне легко будет умереть, — и снова улыбнулся Акамие. — Дай мне проститься с другими. Но не уходи.

Акамие прижал руки царя к лицу, подержал их, поцеловал, а потом поднялся и отошел к окну.

— Эртхиа здесь нет. Пусть каждый из вас скажет ему, когда он вернется, что в последний свой час я помнил о каждом из своих сыновей и что любовь моя с ним.

— Подойди ко мне, Эртхаана…

Акамие не слушал, что говорил отец остальным сыновьям. Упоминание об Эртхиа усилило в нем скорбь. Слезы, которые не мог сдержать, покатились одна за другой по щекам. Но не принесли облегчения. Темная, неутолимая тоска поднималась из неведомых до сих пор глубин, заполняя нутро, изливаясь слезами, но не иссякая. Акамие мутило от горя, и воздуха не хватало, чтобы наполнить легкие. Ветви качались за окном, а казалось, что качается сад и небо над садом.

— Я вернусь… — виновато пробормотал Акамие.

Отец проводил его ревнивым взглядом. Когда на пороге Акамие пошатнулся и вынужден был ухватиться за дверную завесу, чтобы не упасть, лицо Эртхабадра вновь обрело умиротворенное выражение.

Эртхаана, стоявший близко к отцу, и видевший все, и понявший смысл виденного, качнулся было в сторону двери, но царь одним взглядом пригвоздил его к месту и запечатал уста. Сейчас из сыновей Эртхаана лучше всех понимал отца. Но и отец понимал его — и не позволил помешать осуществлению своего плана.

— Он устал, — мягко сказал царь. — Он не покидал этой комнаты с тех пор, как я болен. Пусть выйдет в сад. Теперь это неважно. А ты слушай меня, Эртхаана. Еще не твой черед идти за ним.

Кружащий голову ладан, рута, сафлор и цветы пальмы, вкрадчивая амбра и мирра, чей аромат не отпускает и не дает уйти, и ахаб, возбуждающий желания, — вот чем пах светлокосый наложник, когда повис на руках у Дэнеша. И оставалось только уложить его ровнее и закатать в черно-синий ковер. Но мирра заставила глубже вдохнуть — и наполнила, и овладела.

Ашананшеди знал, что так пахнут все живущие на ночной половине и для того так пахнут, чтобы вдохнувший согретого их кожей аромата не отошел и не отпустил от себя, чтобы желал утолить жажду, возрождаемую каждым вдохом.