захотел стать плотником, и у него оказались большие способности к этому делу. Вот это кресло, на котором сидит ваше превосходительство, сделал мне он. Вы только посмотрите, какая красивая вещь! А ведь он еще и года не проучился своему ремеслу, когда сделал это кресло, но можно подумать, что оно куплено в Порто!
— А сейчас этот Белшиор здесь? — спросил командор.
— Нет, сеньор, он работает в Браге; но каждый месяц он приезжает сюда повидаться с матерью в тот день, когда она приходит на исповедь.
— Каждый месяц?
— Да, сеньор; в первый понедельник каждого месяца. И если я буду жив, то через неделю я услышу ее исповедь и угощу ужином моего Белшиора.
— Через неделю? Сеньор аббат, мой дорогой и достопочтенный друг, вы доставили бы мне величайшую радость, если бы разрешили мне присутствовать при свидании в церкви этой мученицы с ее несчастным сыном. Можно?
— А почему бы и нет? Приходите сюда в понедельник к шести часам утра — этот час я ее исповедую и причащаю. И вы увидите и ее и парнишку, который до сих пор прислуживает мне во время обедни и дает матери запить причастие.
Волосы встали дыбом у командора от того, что рухнула плотина, доселе сдерживавшая его чувства: то была смесь восторга, радости и печали. Он прижал к груди седую голову старика и поцеловал его в лоб. Священник пристально посмотрел на него удивленными глазами, а он пролепетал:
— Ваша история привела меня в восхищение!.. Я принадлежу к числу безумцев, которые восхищаются великодушными поступками. Если бы я доселе не верил в Бога, я упал бы сейчас к вашим ногам, исповедуя его!
— Кто же не верит в Бога, друг мой? — сказал старик, утирая слезы.
В понедельник по небу с присущей ей торжественностью разлилась июльская утренняя заря, сопровождаемая пением птиц и благоуханием цветов. Командор Гимараэнс вернулся из Браги приблизительно в полночь и приказал своему слуге, чтобы тот разбудил его в четыре часа утра. Излишнее распоряжение! Он так и не заснул. Еще до рассвета он позвал своих слуг и велел седлать лошадей.
В половине шестого он уже прислонился к одной из надгробных плит в ограде церкви Пресвятой Богородицы. Поодаль били копытами глинистую землю дубовой рощи нетерпеливые кони. Солнце хлестало лучами церковное окно. Воробьи чирикали в ветвях оливкового дерева — того самого, между искривленными корнями которого тридцать девять лет назад, в промокшем одеяльце, лежал этот человек, который сейчас чувствовал себя наверху блаженства, когда кажется, что забившееся от радости сердце вот-вот разорвется, словно от душевных мук. Ласточки щебетали на карнизе церкви и, описывая в воздухе большие круги, прорезали световые волны нежными звуками великого гимна, к которому на земле примешиваются слезы тех, кто способен проливать их от благодарности к божественному провидению.
Он, Белшиор Бернабе, проливал эти благодатные слезы, глядя на ту землю, на которой преклонила колени бедная ткачиха, чтобы прижать к груди замерзшего ребенка и воскресить его, совершив чудо милосердия.
Без четверти шесть он услышал шаги на железных плитах перед церковной оградой. Он бросился за угол церкви и увидел оттуда, что к дверям церкви направляется женщина, лицо которой скрывал капюшон. В ту же минуту через ограду перемахнул приятной наружности паренек в голубой одежде и с белой пуховой шапочкой в руке. Командор, прижавшись в углу, пожирал их глазами. Мать и сын обнялись; потом их внимание привлек этот незнакомец.
— Кто это? — спросила Мария.
— Это важный человек, — отвечал сын. — Я видел его в Браге: он вошел во дворец архиепископа вместе с отцом настоятелем собора. А там, в роше, две его лошади и слуга в ливрее. Должно быть, это его...
— Знаешь, это тот самый командор, который неделю назад был у твоего дедушки. Твоя тетя таким его и описывала: с усами, с бакенбардами...
— А что он здесь делает?
— Он смотрит на нас? — спросила мать, глядя на командора сквозь отверстие, образовавшееся между краями капюшона.
— Не сводит с нас глаз... и похоже, что он сию минуту потеряет сознание!
— Он болен!.. Хорошо, что сеньор аббат здесь...
— И он разговаривает с ним, матушка...
— Значит, это тот самый командор, о котором я тебе говорила.
— Белшиор! — окликнул паренька аббат. — Возьми-ка ключ, и ступайте все в церковь — я иду.
Юноша сбегал за ключом, поцеловал священнику руку и поклонился незнакомому господину. Командор двигался, не спуская с него глаз и задыхаясь: он задыхался от того, что огромным усилием воли сдержал свой порыв и не бросился к сыну. Юный плотник отпер двери и вместе с матерью вошел в церковь, сказав при этом:
— Этот человек посмотрел на меня с таким видом, как будто ему хотелось заговорить со мной...
Поздоровавшись с аббатом, бразилец спросил его:
— Могу я попросить ваше преподобие исповедовать меня?
— С величайшей радостью, сеньор командор. Когда будет угодно вашему превосходительству?
— Сейчас. Я хочу принять причастие вместе с вашей духовной дочерью.
— Что ж, сейчас так сейчас.
Про себя же священник подумал: «Этот человек просвещен светом божественной благодати, и Господь наш избрал меня, величайшего из грешников, орудием милосердия к другому грешнику!»
Они направились к ризнице. Аббат наклонился к Марии, молившейся перед алтарем в приделе Тела Христова, и шепнул ей на ухо:
— Подожди немножко: я должен исповедовать одного человека.
После этого он подозвал Белшиора и сказал ему:
— Сбегай домой, открой второй ящик комода и принеси большое крахмальное, отутюженное полотенце, обшитое кружевом, — это для причастия вон того сеньора, который сейчас будет исповедоваться.
Через полчаса командор вышел из ризницы и преклонил колени на второй ступени перед главным алтарем. Мария, увидев, что аббат вышел из ризницы и показал ей на исповедальню, встала и прошла мимо незнакомца, потупив глаза и низко опустив капюшон.
Появился Белшиор с полотенцем, отделанным кружевом; он развернул его и приготовил для предстоящего священного таинства. Затем он вошел в ризницу, приготовил воду и вино, отряхнул и сложил салфетку так, чтобы ее еще чистый край можно было использовать после умывания. Время от времени он подбегал к дверям ризницы и бросал
