Читаем без скачивания Дом тишины - Орхан Памук

– И ты красивая, и мама твоя красивой была.

– Какой была моя мама?

– Она была хорошей женщиной, – сказал я.

– Что значит «хорошей»?

Я вспомнил ее мать: она никогда ни у кого ничего не просила, никому не была в тягость, она, кажется, даже не знала, зачем живет, и была как тень. Или как кошка, говорила про нее Госпожа. Всегда ходила за своим мужем, смеялась иногда тоже – как солнышко, внезапно выглянувшее из-за туч, – но очень скромно. Она была хорошей, да. Люди таких не сторонятся.

– Такая же хорошая, как ты, – сказал я.

– А я – хорошая?

– Конечно.

– А в детстве я какая была?

Я опять начал вспоминать: вы так хорошо играли в саду. Два малыша, братик с сестрой. Фарук-бей был большим, он с вами не играл. Вы бегали под деревья, такими любопытными были. А потом приходил из дома Хасан, играл с вами. Вы его не прогоняли. Я слышал через кухонное окно: поиграем в прятки? Ну что, посчитаемся? Считай ты, сестренка: раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать… И вдруг Хасан спрашивал тебя: а ты французский знаешь, Нильгюн?

– В детстве ты тоже такой была, – сказал я.

– Ну какой?

Приготовив обед, я кричал: Госпожа, еда готова, а Госпожа открывала окно и кричала: Нильгюн, Метин, идите есть, где вы! Опять их нет, Реджеп! Где они? Они здесь, Госпожа, за смоковницей, отвечал я, и Госпожа, приглядевшись, замечала их на ветках смоковницы и кричала: а‑а‑а, они опять с Хасаном! Реджеп, я тебе сколько раз говорила – не пускать его сюда, почему он приходит, пусть идет и играет дома у своего отца, и, пока Госпожа кричала, раскрывались ставни другого окна, – из окна комнаты, где многие годы провел за работой его отец, показывалась голова Доана-бея, и он спрашивал: что случилось, мама? Ничего страшного, если они будут играть вместе. Госпожа отвечала: а тебе-то что? Сиди в своей комнате, как твой отец, пиши свою ерунду. Тебе все равно, что дети возятся с детьми прислуги, но Доан-бей перебивал ее: господи, мама, какая разница, они играют, как родные братья.

– Реджеп, у тебя слова клещами не вытащишь…

– Что?

– Я спросила тебя о своем детстве.

– Вы так хорошо играли с Метином, как брат с сестрой!

Братья? – возмущенно спросит Госпожа: господи, откуда взялось это слово, все знают, что у этих детей нет братьев, кроме Фарука, так же как и у моего Доана нет никаких братьев! Подумать только – братья у моего Доана есть! И кто только выдумывает эти сплетни? Я что, на девятом десятке должна такими враками заниматься? Какой-то карлик и хромой – это твои родные, сынок? Я слушал и молчал. Потом, когда оба закрывали свои окна и исчезали в своих комнатах, я выходил на улицу и звал: Нильгюн, Метин, слышите, вас Бабушка зовет, кушать пора. Когда они поднимались в дом, Хасан прятался в каком-нибудь углу.

– Мы ведь и с Хасаном играли! – заметила Нильгюн.

– Да-да!

– Ты помнишь?

Пока ты и Метин с Бабушкой, Доаном-беем и неизвестно откуда прибежавшим к столу Фаруком ели, я находил его в этом углу и говорил: Хасан, малыш, ты голодный? Иди сюда, только ш‑ш‑ш, тише. Он беззвучно и пугливо шел за мной, я приводил его на кухню, сажал на маленький стул и ставил перед ним поднос, с которого ем до сих пор. Поднявшись наверх, я уносил со стола тарелки с котлетами, салат, фасоль и персики, которых было много даже после того, как Фарук наедался ими и набивал ими карманы. Я ставил все это перед ним и, пока он ел, спрашивал его: как папа, Хасан? Ничего, все с лотереей! Как у него нога, болит? Не знаю! А у тебя как дела, когда в школу пойдешь? Не знаю! На будущий год, разве не так, сынок? Он молчал и смотрел на меня со страхом, будто впервые видел. После смерти Доана-бея, когда Хасан пошел в школу, я спрашивал его: в каком ты классе в этом году, Хасан? Молчит. В третьем, правда? Вот выучишься и станешь большим человеком! А что потом собираешься делать?

Нильгюн внезапно покачнулась, держась за меня.

– Что случилось? – спросил я. – Посидим?

– У меня и бок болит, – ответила она. – Он и сюда бил.

– Давай сядем на такси? – предложил я.

Она не ответила, мы продолжали идти. Опять вышли на главную улицу, прошли мимо машин, припаркованных на набережной, через толпу людей, приехавших на выходные из Стамбула. Входя в калитку нашего сада, я увидел машину Фарука-бея.

– Брат приехал, – сказала Нильгюн.

– Да, – сказал я. – Сразу отправитесь в Стамбул, в больницу.

Она ничего не ответила. Мы вошли через кухонную дверь. И тут я растерялся. Оказывается, я забыл выключить горелку, и вторая тоже горит. Я, испугавшись, все сразу же выключил. Потом отвел Нильгюн наверх. Фарука-бея там нет. Уложил Нильгюн на тахту, подложил ей под спину подушку, как вдруг услышал, что меня сверху зовут.

– Я здесь, Госпожа, здесь, иду! – крикнул я. Положил еще одну подушку под голову Нильгюн. – Так хорошо? – спросил я. – Сейчас пришлю к тебе Фарука-бея.

Я поднялся наверх. Госпожа вышла из своей комнаты, в руке у нее палка, стоит у лестницы.

– Где ты был? – сказала она.

– На рынке… – растерянно ответил я.

– Куда это ты ходил?

– Подождите меня минуточку, – сказал я. – Идите к себе в комнату, а я сейчас приду.

Я постучал в дверь к Фаруку-бею, он не отозвался. Не дожидаясь ответа, я открыл дверь: Фарук-бей лежит, читает на кровати.

– Машину быстро починили, Реджеп, – сказал он. – Метин вчера ночью зря проторчал на дороге.

– Вас внизу ждет Нильгюн-ханым, – сказал я.

– Меня? – спросил он. – Почему?

– Реджеп! – позвала Госпожа. – Что ты там делаешь?

– Внизу Нильгюн, – повторил я. – Спуститесь, пожалуйста, вниз, Фарук-бей.

Фарук-бей немного удивился. Он посмотрел на меня. Отложив книгу, встал с кровати и пошел вниз.

– Иду, Госпожа, – сказал я. Подошел к ней. – Чего вы здесь стоите? Берите меня под руку, я уложу вас. Здесь вы замерзнете. Устали, наверное.

– Пройдоха! – сказала она. – Опять ты врешь. Куда Фарук только что пошел?

Я открыл дверь и вошел в комнату Госпожи.

– Что ты там делаешь? – сказала она. – Нигде не ройся.

– Я проветриваю, Госпожа, – ответил я. – И ни к чему не прикасаюсь, вы же видите.

Госпожа вошла в комнату. Я открыл ставни.

– Давайте ложитесь в постель, – сказал я.

Она легла и, как маленький ребенок, натянула одеяло на голову, казалось на мгновение забыв об отвращении и ненависти, и вдруг с наивным любопытством спросила:

– Что на рынке? Что ты видел?

Я подошел, поправил ей одеяло, взбил подушку.

– Ничего не было. Теперь ничего хорошего увидеть невозможно.

– Коварный карлик! – проворчала она. – Это я знаю. Я тебя не об этом спрашиваю.

На ее лице опять показалась злоба, и она замолчала.

– Я купил свежих фруктов, хотите, принесу? – предложил я.

Она молчала. Я прикрыл ей дверь, спустился вниз. Фарук и Нильгюн уже давно разговаривали.

28

Она рассказала об аптекарше и ее муже, о том, как она, держась за Реджепа, дошла до дома, и в этот момент я решил опять спросить ее, как она себя чувствует. Она, кажется, поняла это по моим глазам и сказала:

– Ничего, Фарук. Это как прививка.

– Прививку ты ждешь, – сказал я, – но, черт побери, все равно боишься, думая об игле. Понимаешь?

– Да. Но это чувство появляется в последний момент, – сказала она. – В самый последний.

– А что было потом?

– А потом я обо всем пожалела. Разозлилась сама на себя. Из-за того, что не смогла договориться с этим дураком. И зря…

– Дураком?

– Не знаю, – сказала она. – Маленьким он таким не был, хороший был парень. Но теперь, в этом году, я подумала, что он дурак. Дурак и простофиля. Когда он меня бил, я злилась на себя, что не смогла взять эту нелепую ситуацию под контроль.

– А потом? – спросил я неловко.

– Потом я поняла, что давно упустила суть происходящего. Всегда думаешь, что каждый удар – это именно удар и что получишь следующий. Наверное, я кричала. Но никто не пришел на помощь. Почему тебе это все так интересно, Фарук?

– Что, мое любопытство написано у меня на лице?

– Ты – как люди, которым нравится страдать, – сказала она. – Как те, кто потерял надежду. Почему тебе интересно слушать печальные подробности, как тем людям, которые сами хотят умереть, когда умирает кто-то близкий?

– Потому что я такой, – сказал я, получая странное удовольствие от ее слов.

– Ты не такой, – сказала она. – Тебе только хочется верить, что ты потерял надежду.

– А разве нет, дорогая?

– Да. Ты напрасно изображаешь разочаровавшегося человека.

– Интересно, что ты называешь разочарованием?

Нильгюн немного подумала. Потом сказала:

– Теряешь интерес ко всему. А между тем никакой причины для этого нет. Да, так.

Она подумала еще немного и добавила:

– Надежда позволяет выжить. То, что держит, помогая не умереть. Вот бывает, иногда в детстве думаешь – а что будет, если я умру?.. И тогда мне кажется, что бунтует все мое существо. Если задуматься, что это за чувство, то в конце концов становится ясно: это любопытство. Тебе ведь интересно, что будет после тебя? Любопытство – нестерпимо, это страшная вещь.