устремленными вдаль. Александр улыбается, окрыленный, воодушевленный победой и всеми событиями этого необыкновенного дня, начавшегося в замке Бонди и завершающегося здесь, в доме Талейрана на улице Сен-Флорантен. Наклонившись, он что-то говорит своему помощнику Нессельроде и, собираясь первым взять слово, обводит собравшихся неизменно кротким, спокойным и в то же время исполненным особого значения взглядом своих сияющих голубых глаз. Это минута его торжества и торжества той небывалой системы бескорыстия в политике, которую выдвинула Россия и которая привела ее армию в Париж из сожженной Москвы. Завершилось противостояние с Наполеоном, колеблющиеся весы мировой истории выровнялись, остановились, замерли. Справедливость восторжествовала. Надолго ли? Неизвестно, но важно то, что этот момент в истории был, когда символический смысл происходящего столь явственно проступает сквозь внешний покров событий, когда «знамения времен», о которых говорил Христос, угадываются, прочитываются, осознаются всеми.
Талейран успевает доверительно придвинуться к соседу справа, что-то шепнуть соседу слева, сделать внушительный знак сидящему напротив, сосредоточить внимание на себе и тотчас ускользнуть от этого внимания, словно нырнув в одном, а вынырнув в совсем другом, неожиданном для всех месте. Этим умением он владеет в совершенстве, как никто: вдруг появиться, вынырнуть, всплыть и заставить всех с собой считаться, признать его первенство, оттеснить других и взять все в свои руки. Вот и сейчас Талейран снова у руля, ведет себя как хозяин положения, хотя до этого о нем ничего не было слышно, он надолго исчез со сцены, затаился, затих, где-то отсиживался, выжидал, но выгодный момент настал, и он появился. Здесь, на переговорах, интересы Франции представляет именно он, Талейран, и по нему не скажешь, что Франции побежденной, нет, побежден Наполеон, Талей-ран же выглядит победителем.
Вот прусский король Фридрих Вильгельм, честный, добрый, но нерешительный, осторожный, ищущий опору во мнениях других, а в решительные минуты излишне порывистый, даже запальчивый, способный на опрометчивые поступки. В отношениях с Наполеоном он сначала хватался за нейтралитет, опасался раздражить его малейшим намеком на сопротивление и из-за этого медлил со вступлением в коалицию, а затем один, без всякой поддержки союзников ринулся в войну, воодушевленный воспоминаниями о былой славе, о временах Фридриха Великого, и все потерял, потерпел страшное поражение. Наследники Фридриха Великого позорно бежали с поля боя. Крепость за крепостью сдавались без боя при первом приближении французов. Казалось, Пруссия погибла, но у короля хватило мужества поддержать патриотические силы, выдвинуть новых людей – прежде всего энергичного и честолюбивого Штейна, с их помощью провести реформы в армии и поднять дух в народе. Теперь он решает судьбу того, кто когда-то распоряжался судьбами пруссаков и ненавидел их за те унижения, которым сам же безжалостно подвергал Пруссию.
Вот Шварценберг, полководец слишком медлительный и неповоротливый, чтобы угнаться за фортуной, хотя она так часто его манила, звала за собой, но он не решался развить успех и обратить его в победу. Он виновник бессонных ночей Александра. Рядом корсиканец на русской службе, генерал Поццо ди Борго, заклятый враг Наполеона, и другие высокопоставленные особы, государственные мужи, вершители судеб.
Первым по молчаливому согласию всех берет слово Александр и произносит краткую вступительную речь: «Ни я, ни союзники не имеем ни малейшего притязания вмешиваться во внутренние дела Франции, давать ей то или другое правительство. Мы готовы признать какое угодно правительство, только бы оно было признано всеми французами и дало бы нам гарантии прочного мира».
Александр готов обсудить все проекты и выслушать любые мнения. Собственно, главных проектов четыре: регентство Марии-Луизы, жены Наполеона, матери Наполеона II; реставрация Бурбонов; возведение на трон Бернадота, бывшего наполеоновского маршала, ставшего шведским наследником престола; или провозглашение республики. Правда, есть и пятый проект, из щепетильности замалчиваемый, не обсуждаемый и вряд ли приемлемый для Александра, хотя как знать… он часто бывает непредсказуем в своей рыцарственности и благородстве. Во всяком случае, он считает своим долгом о нем упомянуть и предложить к рассмотрению: сохранение трона за самим Наполеоном, его могущественным соперником, императором Франции, еще не лишенным власти.
Тут все заворочались в креслах и стали наперебой возражать, сочтя этот проект совершенно неприемлемым. Даже Шварценберг не поддержал зятя своего государя, австрийского императора, чья дочь Мария-Луиза была замужем за Наполеоном. Наполеон им всем ненавистен, но странно, для Александра он враг и словно не враг. Александр много сказал о Наполеоне резкого, осуждающего, нелицеприятного, но в его восприятии есть какое-то особое измерение, которое обозначается тогда, когда иссякают слова, затихают речи и что-то досказывается жестами, взглядами, выражением лица, что-то, наконец, витает в воздухе. Нельзя сказать, что Александр преклоняется перед величием Наполеона, нет, это не преклонение, а некая молчаливая дань, отдаваемая тому, кто умом, энергией, талантом полководца, размахом своих деяний, ролью, сыгранной в истории, казалось, превысил меру человеческую и в надвигающуюся эпоху парламентов, партий и идеологий явил пример выдающейся личности, может быть, последнего героя Европы.
После отречения Наполеона Александр позаботился, чтобы для него были созданы надлежащие условия, не унижающие императорского достоинства, и даже приглашал его в Россию.
Совершенно иначе относился к Наполеону Талейран. Сразу подчеркнем: относился в целом гораздо более прагматично, не помышляя о какой-либо молчаливой дани или прочих знаках преклонения, но некое особое измерение… Пожалуй, и там оно было, и их связывает некая нить, без которой невозможно понять, почему после падения Наполеона Талейран первым заговорил о восстановлении Бурбонов. Ведь он был осыпан милостями еще при Республике! Да и формировался он как республиканец: сложил с себя сан епископа, отрекся от аристократического прошлого, стал сознательным гражданином. Что ему Бурбоны! Ан нет, Талейран горячо за них ратует и даже возводит их возвращение в некий принцип (этого мы еще коснемся). Что же это за принцип и что это за тайна?
Зайдем издалека. Поначалу они были во всем заодно, и Талейран во многом способствовал продвижению молодого генерала Бонапарта. Он поддержал идею его итальянского похода и вообще угадал в нем ту фигуру, на которую стоит сделать ставку. Когда Наполеон стал первым консулом, а затем императором, когда перекраивалась карта Европы и велись бесконечные дипломатические переговоры, Талейран как министр иностранных дел проявил себя во всем блеске. Он как никто умел обольстить, надавить, запугать и каждый раз найти если не фразу, то словечко, вокруг которого все вертелось. Его необычайно живой, выразительный портрет этой поры мы находим у Сергея Михайловича Соловьева: «Он привык, чтобы государи и народы заботливо и тоскливо смотрели на его портфель, заключавший в себе решения их участи. Авторитет неподражаемого дипломатического дельца, блестящие манеры, французская представительность, французское умение подать товар лицом, смелость, умение, не
