Но выведут же их рано или поздно на какие-нибудь работы, а там сбежать вряд ли будет сложно. Вот только куда ей бежать? Ни победы, ни хотя бы мира она своим так и не принесла. О том, что творится теперь, после краха политики народной беды, в охваченных голодом губерниях, она и думать боялась. Без Михайлова планы помощи голодающим наверняка уже рассыпались, как песочный замок. Что она может сделать для них, сама голодная, изувеченная, запертая в холодном сыром подвале?
Раз в пару дней усталый фельдшер менял заключенным повязки. Так Саша поняла, что ее левая рука не перемолота в фарш, как ей казалось. На самом деле она лишилась всего двух пальцев, уже ампутированных.
На третий день после кормежки в подвал зашла тройка старших надзирателей. Они приказали всем встать и тех, кто выполнил приказ быстро, куда-то увели. Саша попыталась попасть в эту группу, но не смогла удержаться на ногах. Взамен уведенных постоянно привозили на каталке свежих, израненных.
Чтоб скоротать время и отвлечься от боли, Саша изучала своих товарищей по несчастью, пытаясь угадать, кем каждый из них был до красного протокола. Наверняка в прежней жизни они сильно отличались друг от друга, но теперь бесстрастное, умиротворенное выражение сделало их похожими, будто все они приходились друг другу родными братьями и сестрами. Саша пыталась найти мозоли, следы от обручальных колец, проколотые уши у женщин — какие-то отпечатки жизни, в которой они были людьми. Кто из них заслуживал своей печальной участи, кто попал на этот чудовищный конвейер по ошибке, а кто пожертвовал собой ради борьбы за свободу?
Саша спрашивала себя, что делала бы ЧК, если бы у нее была возможность использовать протоколы? Честный ответ — разумеется, ЧК бы применяла их. Да любая власть применяла бы. Но вот чего они в ЧК не стали бы делать, так это оставлять отработанный материал в живых. Неужели Новому порядку нужны такие несообразительные, но старательные и безотказные рабы, готовые трудиться до изнеможения за миску отбросов? Может, это и есть их идеал человека? Как она могла работать с Новым порядком? А как могла не работать?
В какой-то момент Саша поняла, что потеряла счет времени. Сколько она здесь — пять дней, десять, неделю? Как долго пробыла в оцепенении, почти неотличимая от своих товарищей по несчастью? Кажется, голод, холод и бесплодные сожаления скоро доделают то, с чем не справился красный протокол…
Когда надзиратели ввезли в подвал очередного бедолагу, Саша даже не взглянула на него. Услышав, что он шевелится, встала и пошла к бочке с водой — просто потому, что находилась к ней ближе прочих. Мышцы все еще болели, но уже кое-как слушались. Только опустившись на колени рядом с новеньким и поднеся одну на всех кружку к его лицу, Саша узнала его. Избитый, обритый налысо, с тем же отрешенным выражением, как у всех здесь — это был механик, работавший с двигателем Вериного «Кадиллака» непосредственно перед взрывом.
Саша усмехнулась и отвела кружку в сторону.
— Надеюсь, теперь-то ты доволен, братец? — она с изумлением услышала свой голос. Ее связки восстановились, а она и не заметила. — Любопытно, успел ли ты понять, чего добился своим терактом? Хоть теперь тебе и все равно, а я расскажу. Лучше, как говорится, поздно, чем никогда.
Несчастный не понимал ни слова, но не спускал жадного взгляда с кружки. Он был совсем изранен, на его теле было больше повязок, чем у всех тут, и следы побоев. Он явно не намеревался сдаваться живьем, но не справился с этой задачей.
Саша не спеша сделала глоток:
— Прекрасная вода, прохладная, чистая… Это-то ты понимаешь, не правда ли? Так о чем бишь я? Ах да. Последствия твоего поступка. Твоего храброго, дерзкого, революционного поступка. Если бы не он, сейчас тысячи заложников были бы уже дома. Правительство выпустило бы новые законы, и у множества людей не было бы больше причин продолжать войну, безнадежную и бессмысленную. В голодающие губернии отправились бы первые поезда с продовольствием, купленным за счет капиталистов. Каин, хоть сам и людоед, знал, как вынудить их платить. Только вот ничего этого теперь не будет! Потому что тебе, эсеру паршивому, не нравилась наша революция, тебе нужна была кровь из носа твоя собственная революция!
Саша заставила себя понизить голос — не хватало только, чтоб ее случайно услышали из коридора.
— И наконец, хоть и гадко об этом говорить на фоне прочего, но я не святая… Если б не ты со своим взрывом, меня не пытали бы, не изувечили, не выпотрошили бы мою душу, как селедку. Я теперь не хлебала бы помои в стылом подвале, а выступала бы перед парламентом. Со мной были бы нужные люди… не друзья и не товарищи, но все же соратники. И человек, который… значим для меня, значим, черт возьми, и в тот самый день он впервые сам захотел поговорить со мной…
Тот, кто когда-то, в другой жизни, притворялся механиком, не отрываясь смотрел на кружку с водой. Сашу трясло от ненависти к нему и жалости к себе.
— Ты не понимаешь, да? Не понимаешь? Ничего, вот это ты поймешь!
Медленно, тонкой струйкой стала лить воду из кружки на пол. Окружающие никак не реагировали — происходящее выходило за рамки их понимания. А вот этот умирающий от жажды человек — он видел воду, до которой не мог дотянуться.
Месть, говорила Вера, делает твой мир целым… Это глубокая, темная и подлинная потребность человеческой души. Тебя самого месть делает хуже, но какая теперь разница.
Тот, кто прежде притворялся механиком, а теперь никем уже не притворялся, сдавленно захрипел. Он был моложе, чем Саше тогда показалось. Чуть за двадцать, верно… На верхней губе вместо усов — редкий пушок.
— Да черт с тобой. Пей, — Саша влила ему в рот остатки воды. Наполняла кружку еще дважды, пока он не напился наконец.
Легче ему стало ненадолго. Болванчики не особо чувствительны к боли, но этому пареньку очень уж крепко досталось. На закрывающей колено повязке выступила кровь — похоже, сустав был раздроблен. Саша не спала всю ночь, каждый час носила ему воду. Его бил озноб, и она обнимала его, согревая собственным телом — ничего другого у нее не было. Он никак не мог заснуть, впасть в забытье, в котором прочие здесь коротали время. Чтоб хоть как-то успокоить его, Саша гладила его по бритой голове и шептала на ухо все стихи, какие только могла вспомнить.
Помогало это слабо.
