В конце концов ей пришло в голову попросить у родителей разрешения, пока погода теплая, спать на сене в сарае. Мать и отец без возражений согласились, но Гарриет восприняла уход сестры как личное оскорбление.
– Ну а когда погода испортится, тогда что? – резко и недовольно спросила она у матери.
– Когда испортится, тогда и решим, – спокойно ответила та. Эммелина перетащила в сарай подушку и сундучок, в котором, в ожидании нужного момента, по-прежнему лежала шаль Айвори Магвайр. Для всех других членов семьи подарков у Эммелины не было, и она рассудила подождать до зимы, когда шаль в самом деле остро понадобится всегда мучительно зябнувшей матери. Из дома ей выдали на сеновал только одно одеяло, и в июньские ночи было бы очень разумно использовать для тепла шаль, но она даже не вынула ее из сундучка.
(Потом, когда зима была уже на подходе, Льюк, поставив перегородку, устроил для Эммелины на чердаке отдельный уголок. Гарриет пришла в ярость, хотя он и обещал со временем сделать для нее то же самое.)
Когда через неделю после приезда домой она в первый раз пошла в церковь, иллюзии, что, не найдя в себе силы открыться матери, она сумеет все-таки во всем признаться пастору Эвансу, уже почти не было. И может, и лучше, что она промолчала. Ведь за время ее пребывания в Лоуэлле старый пастор совсем одряхлел. В церкви кое-кто узнавал ее и сразу тепло приветствовал; да и все остальные проявляли доброжелательство, спешили выказать дружелюбие, как только им объясняли, кто эта пришедшая с Мошерами хрупкая девушка с печальными глазами и волосами, туго стянутыми на шее в узелок.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Время шло. Город, как это и можно было предположить, несмотря на несколько тяжких застойных лет, быстро рос. Фундамент нового магазина, заложенный на Развилке еще в начале тридцатых и так и заброшенный в трудные времена, использовали для постройки второго трактира. Надобность в нем ощущалась, так как через Развилку, лежавшую на почтовом тракте из Кеннебека в Андроскоггин, шел непрерывный поток проезжих. Кроме того, здесь бывало удобно остановиться и тем, кто ехал из Халлоуэлла на Кузский тракт и дальше – в Нью-Гемпшир. В помещавшейся на Развилке лавке действовала и почта, а в последующие годы здесь, рядом, построили новые здания: и для торговли, и для размещения ремесленных мастерских – каретной, сапожной, столярной.
По нескольку раз в год Эммелина писала Ханне и умоляла узнать, где ребенок, здоров ли. Ханна ласково отвечала на письма, но всегда сообщала (вполне правдиво), что сведений о ребенке у нее нет. И постепенно переписка заглохла. Время от времени наезжая в Ливермол Фолс, Уоткинсы никогда не заворачивали в Файетт. Ханна, хоть и пыталась в душе обелить себя, все же испытывала чувство вины за то, что произошло с Эммелиной, и, даже хотя прошло много времени, все еще не решалась взглянуть в лицо Саре и Генри Мошер.
А Эммелина, осознавая всю нереальность своих желаний, мечтала о встрече с мистером Магвайром. В ее воображении эта встреча происходила двояко. В первом случае на пороге вдруг появлялся мистер Магвайр, оказавшийся неожиданно совершенно свободным, и, появившись, видел сначала одну только Эммелину, но затем замечал рядом с ней очаровательную малютку – свою дочь Марианну. Слезы навертывались ему на глаза при мысли о том, как он с ней обошелся, и он клятвенно обещал Эммелине посвятить свою жизнь заглаживанию вины перед ней и дочуркой. Во втором варианте Эммелина одна встречала приехавшего Магвайра. Он предлагал ей уехать на Запад и начать новую жизнь. А она в ответ говорила, что никакая новая жизнь немыслима, пока они не найдут своего ребенка, и он соглашался: она права. В этих мечтах-видениях не было никакого любовного флера. Мистер Магвайр был для нее не возлюбленным, а отцом ее ребенка.
В семнадцать лет Льюк женился на Марте Грин, живой девятнадцатилетней файеттской девушке. Молодожены построили себе небольшой домик на земле, принадлежащей отцу Марты, – на другом конце Файетта, по ту сторону от Развилки, – и в течение первых трех лет обзавелись уже двумя детьми.
Гарриет, так и не примирившаяся с возвращением Эммелины, вышла замуж шестнадцатилетней, год спустя после свадьбы Льюка. За время отсутствия Эммелины она таки не стала по-настоящему близкой матери, хотя сама этого не понимала. Ей было в то время одиннадцать и двенадцать лет, и она совершенно не разбиралась в тайнах чужой души. Когда Эммелина вернулась, стоило Гарриет увидеть, как они с матерью разговаривают вдвоем, ей начинало казаться, что старшая сестра лишила ее законного места и вытолкнула на холод. Замуж она вышла за Уинтропа Брэдли, ровесника Эммелины и сына хозяев файеттской лавки.
Сара побаивалась, что юный Брэдли еще недостаточно взрослый и вряд ли станет жене опорой, но поделилась опасениями лишь с Эммелиной, а Гарриет не сказала ни слова. В день свадьбы Гарриет выглядела бесконечно счастливой. Эммелина без труда выдержала это зрелище и даже радовалась за нее, так же как радовалась и тому, что можно будет не наблюдать теперь ежедневно вечного и неизбывного недовольства Гарриет. Но когда Гарриет, после свадьбы не часто захаживавшая в родительский дом, забеременев, снова стала являться чуть ли не каждый день, сносить это стало безумно трудно.
И как Эммелина ни принуждала себя терпеть, нередко сил не хватало, и она уходила из дома, бродила в лесу или возле пруда, а в плохую погоду шла навестить Рейчел Пул, свою подружку и единственную в Файетте ровесницу. Когда-то, до отъезда Эммелины в Лоуэлл, они почти не общались, но теперь, увидев друг друга в церкви, быстро сдружились. Одной из причин, почему Эммелине так нравилось в просторном доме Пулов, было то, что и Рейчел, и ее младшая сестра Персис имели отдельные комнаты. Но куда большим основанием для дружбы являлось принятое всеми тремя девушками решение никогда не выходить замуж. Миссис Пул умерла при рождении Персис, и сестры поклялись друг другу – никому, кроме Эммелины, о своей клятве не рассказывая, – остаться незамужними, чтобы не подвергать себя риску разделить судьбу матери.
Рейчел вышучивала молодых людей, пытавшихся за ней ухаживать. Критиковала их вид, манеру вести себя в церкви и вообще все, что давало малейший повод. Персис и Эммелина охотно смеялись с ней вместе, но сами держались иначе. Персис была моложе и мягче сестры и не испытывала еще желания осаживать возможных ухажеров, а Эммелина была настолько равнодушна ко всем этим парням, что едва замечала их, даже когда они были рядом. На просьбы проводить ее из церкви она, не задумываясь, отвечала, что идет с братьями и сестрами, – была глубоко уверена, что этим все сказано. По словам Гарриет, она прослыла уже чересчур задирающей нос, и даже Рейчел иногда сердилась, слушая, как Эммелина в очередной раз отказывается отправиться на танцы в Ливермол Фолс. Но Эммелина словно боялась хоть ненадолго отлучиться из Файетта – в ней жило странное чувство, что нужно всегда быть на месте на случай, если кто-нибудь вдруг к ней приедет. Рейчел и Персис, побывав в Ливермоле, сравнивали тамошних парней с файеттскими и приходили к нелестным для обеих сторон выводам. А нигде не бывавшую Эммелину совсем не тянуло к злословию.
