Он затих в ладони, что его и спасло, иначе бы снова оказался в траве, не могу смотреть и слышать, как страдают птенцы, щенки и вообще все щеночье-цыплячье.
Последняя луна ушла за горизонт; и, что странно, силы оставили меня. А деревья, что тогда услужливо раздвигались, теперь нарочито распускают ветви, корни вылезают из-под земли и стараются попасть под ногу.
— Брысь, — прошипел я величаво, — человек проходит как хозяин необъятной родины своей… Своей, морды! Вы все проживаете на моей территории…
Деревья как будто прислушались и даже задумались, затихли, хотя, может, потому, что впереди между могучими стволами ширится просвет, и вскоре я по-хозяйски выбрался на опушку, за которой крестьянские поля, а дальше высокие стены прекраснейшего из городов…
Глава 7
В город я вернулся под утро, пробрался в свою людскую, начал устраивать шапку у изголовья, тут же на локте приподнялся Карнар, вытянул шею.
— Кого это ты принес? Все равно сдохнет.
— Но я уже не буду виноват, — ответил я.
Он посмотрел искоса.
— Странный ты…
— Это же не человек, — объяснил я. — Тебя бы я подбирать точно не стал.
Он ухмыльнулся:
— Вот это уже по-нашему.
В своей каморке я перебрал все, что было на столе и на полке, но моя ящерица все равно пищит жалобно и смотрит с такой надеждой, что у меня сердце разрывается от сочувствия и сострадания.
Наконец, когда уже смирился, что все равно умрет, сунул ей сочную ягоду клубники. Ящерица пискнула, потыкалась острой мордочкой и… начала сперва неумело лизать сок в том месте, где я нечаянно придавил ягоду пальцами, а потом и пытаться засовывать в нее острое рыльце в поисках еще сладкой жидкости.
Я подготовил еще пару перезревших и набухших соком ягод, а когда вернулся к столу, моя ящерица уже неумело пытается есть, хватая крупинки полуразинутой пащечкой.
— Ура, — прошептал я, боясь верить счастью, — лопай, лопай, моя умница, моя красавица…
Среди выпавших из гнезда воробышков некоторые все же выживали, то ли уже постарше, то ли не все дети такие тупые, каким был я, вон соседская Люська разжевывала творог и кормила птенчиков прямо из своего рта, они туда засовывали свои крохотные головки на тонких жалобных шейках и выхватывали уже прожеванное.
Ящерица насытилась быстро, сожрав целую ягоду и надкусив следующую, свернулась клубочком и заснула. Я осторожно переложил ее на дно шапки, почти такое же гнездо, тепло и защищенно, а сам продолжал рассматривать ее во все глаза.
Теперь, с раздутыми боками, больше похожа на худую лягушку, разве что по спине крохотный гребень до самого кончика короткого хвоста. Глаза большие, вид умильный и жалобный, вообще-то природа изобрела потрясающий ход: придала детенышам всех зверей такое очарование, что даже ненавистники животных останавливаются в умилении перед щенками, котятами, поросятами, козлятами и стараются ухватить их на руки и потискать, а теленка или слоненка хотя бы погладить и дать им конфету.
Ход этот безупречный и вбитый глубоко; звери, в свою очередь, хоть и готовы разорвать человека в клочья, но подбирают ребенка и вскармливают своим молоком.
Рундельштотт вышел из своей комнаты только под самый обед, я уже начал опасаться за веточку синюшки, слуги засуетились, пригнулись над горшками и ступками, а я, напротив, разогнулся и загородил чародею дорогу.
— Мастер Рундельштотт! Вам эта ерундишка не нужна, случаем?
Он остановился, недовольно буркнул:
— Что у тебя?
Я с самым равнодушным видом протянул ему веточку, что на глазах начала раздуваться, превращаясь в нечто прозрачно-стеклянное.
— Вот… я услышал, вам это как бы надо, сбегал ночью на тот самый холмик, вы его Звездной горою кличете, и… эта… сорвал, хотя это так грубо, так грубо! Цветы нельзя рвать, пусть живут, они же умирают, если сорвать, как люди этого не понимают? Дикари-с…
Он вскинул брови, быстро выхватил из моей ладони, посмотрел на свет, поднес к носу, я видел, как хищно заходили мясистые крылья, до самой переносицы покраснело, наконец он сказал с недоумением:
— Это же настоящая трава-синюшка!.. И сорвана именно ночью, да еще при свете трех лун, это же видно по твердости стебля!.. Но… как?
— Запросто, — ответил я. — Левой ногой. Нет, вообще-то рвал рукой, хотя могу и ногой, у меня и там пальцы, Господь творил человека, глядя на только что сотворенную обезьяну как довольно удачный образец… Если бы не вышло с человеком, наверное, продвигал бы обезьяну и давал бы заповеди ей! Шимпанзу или орангутангу… Нет, лучше гориллу, он представительнее…
Он с трудом удержал себя от взбешенного крика, только побагровел, а глаза едва не вывалились из орбит.
— Как… ты… туда… добрался?
Я постарался шмыгнуть носом, хотя не шмыгалось, но я сумел, еще и так мощно утер рукавом, словно разбрызгиваю сопли по всей комнате.
Чародей поспешно отшатнулся, но не сводил с меня изумленного взора.
— Да на своих задних, — пояснил я, — хотя на коне как бы шибче, но там зачем-то лесу наросло, если бы его вырубили, я бы еще быстрее… Вы, как великий чародей, могли бы дунуть-плюнуть, чтобы деревья вот так лихо и с маху в траву? И гору перенесли бы поближе… Сюда, во двор? Хотя во дворе, наверное, не совсем поместится… Тогда можно на реку, ее не жалко, дурно только воду носит…
Он все еще с нежностью рассматривал стебель, меня почти не слушал, с хрустом расправлял смятые листочки, что потрескивают и странно звякают.
— Как же это… и вот так просто… почему дуракам везет, а умным приходится…
— А нас Бог любит, — похвастал я. — Мы хоть и дурные, зато замечательные!..
Он спросил вдруг:
— Если сумел, почему только один стебель?
— Я цветы люблю, — сообщил я. — Потому жалею. Только грубые и жестокие люди рвут, лишая их жизни, а потом трупы ставят в вазы посреди стола!.. Хотя, конечно, для вас бы принес и трупы. Сколько скажете! И чьи угодно.
— Что-что? — спросил он рассеянно. — Ты о чем?
— Хотите, — предложил я преданно, — удавлю Симсипа?.. Он вчера вам на ногу горшок уронил!.. А цветок мне рвать жалко, но Симсипа вот удавлю и не хрюкну.
Он поморщился, но на миг задумался, может быть, в самом деле сумел понять, что рвать цветы — убийство. Если цветок нравится, дай ему жить, дорасти до зрелости, до семян, а не убивай в цвете лет, это как человека удавить в юном возрасте.
Я ощутил на себе его внимательный взгляд.
— Что-то в тебе есть, — проговорил он задумчиво. — И так далеко прошел, и в ночь трех лун уцелел…
Я сказал беспечно:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
