Читаем без скачивания Колдунья-индиго - Алексей Яковлев

У Удала к седлу всегда были приторочены в перемет две полуведерные фляги зелена вина. Он быстренько вытащил одну флягу, провозгласил тост: «За победу!» — и осушил полуведерный фужер одним духом. Потом решил тост уточнить во избежание всяких кривотолков:

— За НАШУ победу! — подчеркнул храбрый витязь, и второй полуведерный сосуд опустел.

А сам Удал от этого двойного тостирования одеревенел самым натуральным образом. Поэтому, когда они с князем прибыли во вражий стан, литовцы очень удивлялись, зачем Курбский притащил с собой такой здоровенный и тяжелый платяной шкаф. Но чужая душа — потемки, а загадочная русская душа тем более, и литовцы не стали задавать нетактичных вопросов. Вот что значит культурные люди, почти европейцы! Они разгрузили княжеские узлы и короба и свалили все это добро в угол шатра. А Удала, хоть и тяжеленько пришлось, поставили «на попа» и прислонили к стенке рядышком.

Через некоторое время героический добрый молодец, почти очнувшись, вышел из шатра, движимый инстинктивным желанием продолжить празднование победы, и с изумлением обнаружил, что в таком же изумлении литовцы «без шапок толпятся у входа» и несут несусветную чушь, будто князь Курбский им «сделался другом». Естественно, Удал Панов отнес эти галлюцинации на счет похмельного синдрома и, поскольку речь к нему еще не возвратилась, знаками попросил иллюзорных литовцев о помощи. Те, и сами не дураки выпить, поняли его без слов и принесли другу своего нового друга на выбор — чару ведерную зелена вина и ведро огуречного рассола. Выбор Удала был предрешен заранее, да никто в нем и не сомневался. С благодарностью употребив зелено вино одним махом до последней капли, бравый адъютант вновь вернулся в одеревенелое состояние, а любезные литовцы заволокли его обратно в шатер и водворили в положении «на попа» на прежнее место, добросердечно оставив рядом ведро огуречного рассола. Кстати, именно с этого времени в русской классической литературе появилась привычка одушевлять предметы комнатного интерьера («Многоуважаемый шкаф» — помните?). Жаль, что прибалты, известные своей высокой, почти европейской, культурой и изысканной, почти европейской, вежливостью, не смогли перенять этой литературной традиции. Тут их подвело плохое знание русского языка, что в советское время отмечали все туристы из Москвы, Ленинграда и других городов и весей необъятного Советского Союза, посетившие гостеприимный Прибалтийский край.

— Прекрасные люди эти прибалты, — рассказывали отпускники по возвращении из туристического вояжа. — Только в магазинах чего ни спросишь — продавщицы делают непонимающие лица, а у прохожих на улицах лучше вообще не спрашивать, как пройти к какому-нибудь памятнику древней прибалтийской культуры, потому что обязательно укажут противоположное от правильного направление.

Но это так, к слову сказать…

В следующий раз Удал очнулся от собственного стона. «У-у-у-у», — жалобно звучал его голос, словно гудок парохода, заблудившегося в тумане. Но пошарив рукой окрест себя, страдалец вдруг нащупал спасительное ведро огуречного рассола, и раб похмельного синдрома судьбу и неведомых иллюзорных благодетелей благословил. Чудодейственное лекарство помогло: все чувства в недрах Удалова героического организма пришли в норму, и он с удивлением обнаружил, что кто-то поставил его «на попа» и прислонил к стенке шатра, а его шеф и главнокомандующий воевода князь Курбский сидит за письменным столом и что-то усердно пишет гусиным пером на пергаментном свитке. Но об этом прекрасно сказал А. К. Толстой, и лучше него не скажешь!

И пишет боярин всю ночь напролет,

Перо его местию дышит,

Прочтет, улыбнется, и снова прочтет,

И снова без отдыха пишет,

И злыми словами язвит он царя…

Курбский во время творческого процесса не только, улыбаясь, перечитывал написанное, но особо удачные, на его взгляд, литературные перлы с удовольствием и гордостью повторял вслух:

…прославляему древле от всех,

Но тонущу в сквернах обильных!

Ответствуй, безумный, каких ради грех

Побил еси добрых и сильных?

Внимай же! Приидет возмездия час…

…Кровь, аки воду, лиях и лиях…

И так далее… Удал, внимая репликам писателя-воеводы, сделал умозаключение: после победоносного завершения Ливонской кампании князь Курбский, не собираясь останавливаться на достигнутом, решил теперь взяться за турок и пишет ультиматум турецкому султану. Ну что ж, подумал бравый адъютант, побили мы ливонцев довольно, настало время погонять и янычар. И тут вдруг в шатер вошел Василий Шибанов, пешим порядком наконец-то добравшийся до «теплого стана». Стремянный прямо с порога сразу похвастался:

— Вишь, наши меня не догнали!

Эти слова хвастливого Василия заставили проницательного Удала впервые усомниться в правильности своих предыдущих умозаключений. Что Шибанова не смогла догнать инфантерия, Удал еще как-то мог допустить, хотя верилось в это с трудом. Но чтобы кавалерия позволила пехтуре, не говоря уже о вообще стрюцком стремянном, раньше нее добраться до зимних квартир, где доблестных ветеранов Ливонской войны ждала обильная выпивка и сытная закуска, такого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда! А следовательно… Но оформить свои сомнения в правильное умозаключение Удал не успел. Курбский завершил свою писанину едкой подписью: «С глубочайшим к Вам неуважением, милостивый государь, примите и прочее. А. Курбский, князь и воевода». Затем князь положил письмо в конверт, подозвал Удала и вручил ему свое послание со словами:

— Отдашь адресату лично в руки! Как до него доехать, я подробно написал на конверте. Так что не волнуйся, не заблудишься.

Удал принял конверт, но, вопреки ожиданиям Курбского, сразу не вскочил на коня и по полю вихрем не помчался, а мучимый своими сомнениями, не оформленными еще в умозаключение, сначала прочитал адрес получателя: «Россия, Москва Златоглавая, Белокаменная, Красная площадь, Кремль, царю Всея Великая, Малая и Белая Руси Иоанну Грозному, тонущу в сквернах обильных».

— Не фига себе! — ахнул Удал. — Значит, Курбский писал не турецкому султану?!

Потом бравый адъютант прочитал адрес отправителя: «Вражий стан, самый шикарный шатер, лучшему другу ливонцев и их ливонского войска князю А. Курбскому» — и ему совсем поплохело…

— В славном роду Пановых никогда не было предателей, а меня вон куда занесло! И все по пьяни! Напрасно я не верил, что злоупотребление спиртными напитками чревато не только циррозом печени, но и деградацией личности! И почему поучительные исторические примеры такого рода никогда никого ничему не учат?!

И Удал твердо решил стать счастливым исключением в рядах многомиллионной армии неисправимых алкоголиков. Он поклялся и от своего имени, и от имени всех своих будущих потомков, что все Пановы отныне и на веки вечные объявляют себя потомственными трезвенниками! А письмо Курбского Удал швырнул на стол перед амбициозным писателем:

— Никуда я вашу писанину не повезу!

— Как ты смеешь мне не подчиняться?! — взъярился Курбский. — Да я с тобой щас разберусь по всей строгости Дисциплинарного устава! Объявляю тебе выговор!

— Писанину не повезу! Я вам не почтальон! — стоял на своем Удал.

— Ах так?! Трепещи же, ослушник! Объявляю тебе строгий выговор!

Удал в ответ лишь плюнул на дорогой персидский ковер, которым щедрые и гостеприимные литовцы застелили пол в шатре новоявленного высокопоставленного друга.

Курбского аж затрясло от злости:

— В таком случае я отказываю тебе в своем рукопожатии!

— Не очень-то и хотелось рукопожиматься с перебежчиком! — дерзко возразил мятежный адъютант.

— На гауптвахту захотел?! — зловеще прошипел князь. — Дождешься, посажу тебя на трое суток!

— Согласно Дисциплинарному уставу вы можете посадить меня на гауптвахту на трое суток только по решению суда. А судебные дьяки заседают в Москве. Может, поедете туда со мной судиться? — ехидно усмехнулся Удал.

Ну не нахал?! А что с ним сделаешь? Все карательные меры, предусмотренные Дисциплинарным уставом, были исчерпаны, и князю Курбскому оставалось лишь бессильно пыхтеть от возмущения. Выручил его, как всегда, безотказный Шибанов:

— Князь, служба моя не нужна ли?

Что же, на безрыбье и рак рыба! Конечно, одно дело, когда твою рукопись представляет известный авторитетный герой, а совсем другое — какой-то безвестный стремянный. Но дареному коню в зубы не смотрят. И Курбский вручал пакет с рукописью Василию Шибанову и даже хотел дать ему три рубля на извозчика, но Шибанов гордо отказался от денег:

— Я и пешой не устану!

Приняв пакет, стремянный выскочил из шатра и с места рванул было со спринтерской скоростью, да выбежавший вслед за ним Удал успел ухватить рьяного гонца за полу армяка: