Читаем без скачивания Сад Эдема - Виталий Ларичев

Пусть этот вывод хоть в какой-то мере подсластит пилюлю, которую предстоит проглотить гаарлемскому строптивцу, когда он узнает о результате встречи в Пекине; ведь не кто иной, как Дюбуа первым указал на принадлежность черепной крышки из Тринила особе женского пола! Его удивительная прозорливость снова не может не поразить, если к тому же вспомнить, что никаким материалом для сравнения он тогда не обладал.

Кёнигсвальд не согласился с доводами Вейденрейха о единстве видового состава четвертого и других питекантропов. Он продолжал настаивать на обособленном положении существа, открытого в Сангиране Расманом. Поскольку общую точку зрения так и не удалось согласовать, то в совместной статье «Родство между питекантропом и синантропом», напечатанной вскоре в лондонском «Nature», как и в публикации, появившейся в «Пекинском бюллетене естественной истории», четвертый обезьяночеловек с Явы предстал перед миром просто как «питекантроп» без добавлений видового имени. Впрочем, эти разногласия носили частный характер в свете центрального вывода: статус обезьяночеловека с Явы и родственного ему по степени эволюционного развития синантропа, освоившего пещеру Чжоукоудянь, как самых ранних из выявленных предков «человека разумного», отныне стал фактом неоспоримым, что не снимало, конечно, дискуссионности отдельных, менее существенных заключений Вейденрейха и Кёнигсвальда.

Трудно сказать с определенностью, но не следует особенно опасаться утверждать, что, пожалуй, единственным из палеоантропологов, кто прямо выразил скептическое отношение к главному результату их эпохальной встречи был, разумеется, Дюбуа! В 1940 г., буквально за несколько недель до смерти, когда Голландию уже захлестнула армия фашистской Германии, он, демонстрируя редкостное упрямство и трудно объяснимое пристрастие к взглядам, высказанным некогда его противниками, успел напечатать «самую печальную статью», как ее назвал Кёнигсвальд, которая не вызывала сомнений в том, что его позиция осталась неизменной. Мэтр, возраст которого перевалил за восемьдесят, остался верен себе до конца!

Кёнигсвальд, окончив работу в Пекине, вернулся в Бандунг. Политическое положение в Азии становилось все тревожнее: не прекращающаяся экспансия Японии на юго-восток континента втягивала в орбиту войны одну страну за другой, неотвратимо приближаясь к Нидерландской Индии. В ожидании непредвиденных обстоятельств приходилось торопиться завершить дела, весьма, увы, далекие от тревог сегодняшнего дня.

И после бесед с Вейденрейхом Кёнигсвальду по-прежнему не давала покоя мысль об особом положении четвертого питекантропа среди остальных находок яванских обезьянолюдей. Если с помощью морфологических соображений ему не удалось доказать опытному Вейденрейху обоснованность своего интуитивного предчувствия, то не поможет ли решить проблему геология, то есть стратиграфические условия находки, отношение горизонта, где залегал череп, к тринильскому слою, в котором обнаружены два других черепа питекантропа, заметно отличающиеся от последнего? Оказавшись на Яве, Кёнигсвальд прежде всего поторопился отправиться в Сангиран, чтобы самому на месте «разобраться в ситуации». Расман привел его к склону обнажения, где залегал туфовый блок с обломками раздробленного на куски черепа, и показал рукой на один из пластов. Кёнигсвальд облегченно вздохнул: он не смел и предполагать, что его сомнения так просто и быстро разрешатся, однако на сей раз случилось именно так; четвертый череп, оказывается, действительно залегал не в тринильских туфовых слоях, как ему представлялось раньше, а в значительно более древних и ниже расположенных горизонтах, в верхней части тех самых «черных глин Сангирана», которые с помощью костных останков необычайно древних животных он датировал ранее дотринильским временем — эпохой джетис!

Дюбуа в беседе с ним четыре года назад призывал определять возраст древних горизонтов, исходя из характера останков древнейших людей, а не животных. Жаль, что он теперь не узнает, как палеонтология и палеоантропология Сангирана, дополняя друг друга, удивительно точно сошлись в одном: черные глины древнее тринильских туфов на сотни тысячелетий, поскольку не только тропические животные, но и обезьянолюди времени их формирования в значительной мере отличаются от питекантропа, останки которого найдены им у компонга Тринил. Следовательно, архаичность вида четвертого черепа питекантропа по сравнению с другими черепами из Сангирана и Тринила объясняется не принадлежностью его мужской особи, а значительно более глубокой древностью. Но если четвертый череп происходит из черных глин и датируется эпохой джетис, то не нужно ломать голову, придумывая самому древнему из питекантропов Явы особое видовое имя. Кёнигсвальд давно определил его, описывая открытый Атма детский череп в местечке Моджокерто, — Pithecantropus modjokertensis («питекантроп моджокертский»)! Вот, оказывается, как должен выглядеть взрослым тот ребенок из слоев джетис Моджокерто, которого Дюбуа предлагал причислить к нгандонгцам и вадьякцам. Однако достаточно взглянуть на его зверообразную физиономию, чтобы понять заблуждение Дюбуа. Но и он, Кёнигсвальд, тоже хорош, когда, осторожничая, не осмелился датировать эпохой джетис нижнюю челюсть, найденную в 1936 г., хотя она тоже залегала в черной глине. Поэтому, как ни удивительно, Вейденрейх сделал оправданный шаг, когда, реконструируя череп четвертого питекантропа, привлек для воссоздания его нижней челюсти фрагмент, найденный в Сангиране. Этот обломок конечно же принадлежал предшественнику «питекантропа прямоходящего» из Тринила и Сангирана — «питекантропу моджокертскому». Впрочем, Вейденрейх через несколько лет независимо от Кёнигсвальда тоже пришел к выводу о необходимости выделения четвертого питекантропа в особый вид: не переставая изумляться массивности и грубости костной структуры черепа, он назвал его Pithecanthropus robustus — «питекантроп массивный». Война помешала антропологам обменяться мнениями и согласовать имя «крестника».

Кёнигсвальд недолго наслаждался благодатным покоем после решения старых головоломных задач. Поистине коварные предки не думали оставлять в благодушии своих далеких потомков, задавшихся целью уяснить тайну их появления на Земле. Сначала его обескуражила необычными особенностями строения часть нижней челюсти, оказавшейся среди коллекций, доставленных из Сангирана в 1939 г. Обломок происходил из черных глин, однако он в значительной мере отличался от нижней челюсти, принадлежность которой «питекантропу массивному» только что стала делом решенным. Вначале Кёнигсвальд определил, что фрагмент представляет собой часть челюсти крупного ископаемого орангутанга, настолько походил он по контуру на антропоидную челюсть и так странно выглядели покрытые многочисленными складками жевательные поверхности коренных зубов, Но когда антрополог тщательно изучил фрагмент, то понял, что точное определение принадлежности его обезьяне или человеку — задача не из легких. Во всяком случае, необычное для обезьян высокое расположение подбородочного отверстия позволяло решиться считать его частью челюсти обезьяночеловека. Но какого, если она крупнее первой сангиранской челюсти, за которой уже «зарезервировано» место среди черепных костей «питекантропа массивного»? Кёнигсвальду не оставалось ничего другого, как назвать загадочного незнакомца, Pithecanthropus dubius — «питекантроп сомнительный»!

Не успел он, однако, выпутаться из затруднительного положения, как весной 1941 г., когда люди и думать забыли об обезьяньих предках, поскольку рядом с архипелагом уже вовсю пылала война, из местечка, расположенного недалеко от Моджокарто, почта доставила посылку с обломком такой колоссальной по размеру челюсти, что Кёнигсвальд только ахнул от изумления. Он с трудом верил своим глазам: она равнялась или даже превосходила по величине нижние челюсти гигантских горилл, но ее человеческий, а не обезьяний характер не вызывал у него сомнений. По форме два предкоренных и первый коренной, сохранившиеся в альвеолах обломка челюсти, в точности соответствовали человеческим, в частности синантроповым зубам, хотя во много раз превосходили их по величине. По гнезду клыка удалось установить, что этот зуб непропорционально мал и, следовательно, коронка его вряд ли значительно выдавалась за зубной ряд, как в челюстях обезьян. У второго предкоренного прослеживался один, как у зуба человека, корень, а не два, что характерно для обезьян. Диастема у челюсти отсутствовала. При огромной, поистине обезьяньей величине челюсть выглядела непривычно укороченной, широкой, как у человека, а не длинной, как у обезьян. Значит, лицо не выступало далеко вперед, как морда у обезьян. Сердце Кёнигсвальда вздрогнуло от радости, когда он осмотрел внутреннюю сторону челюсти как раз за подбородочной частью: здесь рядом с углублением для так называемой двубрюшной мышцы располагался шишкообразный выступ. Именно к нему крепятся мышцы, управляющие движениями языка при воспроизведении звуков. У челюстей антропоидных обезьян никогда не находили такого шишкообразного выступа. О принадлежности челюсти гигантскому человеку, а не антропоиду свидетельствовало также высокое расположение подбородочного отверстия и отсутствие так называемой «обезьяньей полки». В свете новой находки, возможно, следовало иначе оценить странную челюсть, найденную в Сангиране в 1939 г.; она могла принадлежать женской особи гиганта, а не «питекантропу сомнительному». Припомнилась также серия огромных зубов, собранных в разные годы в окрестностях Сангирана. Ранее их присоединяли к коллекциям зубов ископаемого орангутанга, но теперь…