Возможно, если бы в 1945 году Черчилль вернулся на пост премьер-министра, он мог бы оказаться способным уменьшить или отвести некоторые из тех напряжений, которые сконцентрировались на Британии в послевоенном мире. Например, он мог немедленно оказать полезное влияние на сделку, заключенную на Потсдамской конференции — заключенную после того, как он покинул службу. Его политика в Индии и Пакистане и Палестине могла существенно различаться, по крайней мере, изначально. Тем не менее непохоже, что он сумел бы сделать то, что он говорил, никогда не сделает — председательствовать при развале Британской империи[111]. Его отношение к зоне Суэцкого канала во время его второго правления наводило на мысль, что он продемонстрирует «реализм», когда дело дойдет до этого. Когда из словосочетания «Содружество Наций» было выброшено слово «Британское», Черчилль с сожалением уступил. Даже в этом случае кончина Британской империи была настолько же гаванью меланхолии, насколько и морем веры. Это было болезненно, и это было трагедией. Его собственная потеря власти переплелась с национальной.
Во время своего второго правления он, хотя и неохотно и не без попыток вернуть старую славу, стал отдавать себе отчет в том, что Британия пришла в упадок, или что, по крайней мере, пришла в упадок его концепция роли Британии в мире. Его герой, Джон Черчилль, добился герцогства, и то же мог сделать и сам Уинстон, если бы он был расположен его принять. Тот факт, что он его не принял, был, возможно, показателем того, что вопреки романтическому расположению себя в истории, он также обладал пронзительной осведомленностью, что лучше уж он будет «продолжен» в исторических книгах будущего как Сэр Уинстон Черчилль, чем как Герцог Дуврский или Лондонский[112]. Помимо всего прочего, это место было неизгладимым образом обеспечено той ролью, которую он сыграл в 1940 году, даже когда будут сделаны все причитающиеся скидки на мифы, разросшиеся вокруг него[113]. Он всю жизнь получал удовольствие от власти, но, по-видимому, никогда не получил его в полной мере. Война переменила все. Те, кто подозревал, что в нем таится стремление быть диктатором, оказались неправы, но были неправы также и те, кто считал, что даже свободные люди смогут выжить без привкуса твердого правительства[114]. Это было положение «над партиями» (несмотря на его обязательную партийную верность) почти без параллели в современной британской политической истории. К тому же, наследие его было слишком расплывчатым и все более сложным для того, чтобы легко отождествлять его с какой-либо группой или партией[115]. Он был «забавой», которую никто не мог повторить. В 1955 году, в момент отставки, он мог с удовольствием оглянуться на ту половину века, в которой, несмотря на неизбежные конфликты политики, он сыграл немалую роль в укреплении национального согласия, сцементированного, как он полагал, глубоким и самодостаточным чувством «английскости»[116]. Достигнутая при Черчилле степень национального согласия, как несколько мрачно выражается Майкл Ховард, «постоянно разрушается; тот великолепный захлестывающий поток, который сплотил нас в едином национальном усилии, ослабел, оставив заброшенную береговую полосу, усеянную зловонным илом и гнилью»[117].
Однако он был слишком стар, слишком полон воспоминаниями, чтобы дерзко и резко изобрести новое направление. Он мог изливать свою ярость на собственный представительный портрет, написанный Грэхемом Сьюзерлендом (и жена хотела бы его уничтожить), но, как случалось и до Черчилля, художник может уловить беспомощность даже в человеке у власти[118]. Тем не менее он до конца пытался предвидеть будущее, ибо без этого обладание властью было бесцельным. Однако судьба империи была настолько связана со всем его существом и историей жизни, что хотя он и уловил проблеск новой Европы, но не смог прийти к мысли о переориентации национального самосознания, что может стать следствием рождения такой Европы. Он все еще стремился к «особым взаимоотношениям» англоговорящих народов, которые не были достижимы в желанном для него значении.
Ничего из того, что мог сделать одинокий престарелый человек, не могло повернуть вспять ход перемен. При случае, он даже мог видеть, что разрушение мира, в котором он вырос, было не без некоторых многообещающих аспектов. Большую часть жизни он провел, в мыслях и зачастую в действительности, среди великих людей у власти. Он был отрезан, и отрезал себя сам, от повседневной жизни простых людей. Непостижимо, но факт, что кончина империи, которая, как он полагал, будет иметь столь тяжкие последствия для британцев, сопровождалась постоянным подъемом «жизненного стандарта». В конце концов, могло случиться даже так, что сквозь трагедию войны придет длительный триумф мира. Это не будет гладкий неуклонный путь прогресса, но, как и его собственный опыт, он будет исполнен препятствий и парадоксов. Власть водородной бомбы, порученная бывшему кавалеристу-гусару на посту премьер-министра, могла «в процессе величественной иронии достичь той стадии в данной истории, где безопасность будет сильным ребенком террора, и выживание — братом-близнецом аннигиляции»[119]. До самого конца любопытной истории рода человеческого власть была парадоксальной. И за это можно было благодарить Провидение.
ЧТО ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Уинстон Черчилль надлежащим образом описывается практически в каждой книге, связанной с политической историей Британии XX века. Период и центральное положение его карьеры обеспечивают постоянный поток замечаний, благосклонных или неблагосклонных, практически в каждых мемуарах и каждой политической биографии. Для того чтобы составить список всех источников, имеющих отношение к его жизни, понадобилась бы огромная библиография. Нижеследующее — просто выборка изданий, составленная, чтобы обеспечить дальнейшее руководство, но даже будучи законченным, все еще очень далеко от исчерпывающего списка.
Эти исследования не могли бы стать возможными без существования большого жизнеописания Черчилля, начатого его сыном, Рандолфом, и с образцовой самоотверженностью и тщательностью законченного Мартином Джилбертом. Выпуск в свет в 1988 году седьмого и последнего тома привел к завершению предприятия, начатого в 1966 году. Следующие издания, вместе с «сопутствующими» книгами, предоставляют изучающему богатое построение сведений, сразу же захватывающее «его собственными словами» и делающее возможной критическую оценку того рода, попытка которой была предпринята в этой книге. Мартин Джилберт свел самую суть своей работы в один, но все еще слишком большой том, «Уинстон С. Черчилль». Лондон, 1991 год.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
