Одновременно мениск металла уменьшался на глазах. Затем стал размером с большой блин, потемнел и внезапно вспыхнул, как молния. После чего Анжелика ясно увидела, как металл сначала закипел, а затем застыл и стал очень темным.
— Явление молнии, — сказал Берналли. — И я счастлив, что смог присутствовать при этой металлургической операции, с которой был знаком только по книгам.
Алхимик не сказал ничего. Его взгляд был отсутствующим и блуждающим.
Фриц Хауэр взял металлический диск щипцами, опустил его в воду, затем показал графу уже желтый и блестящий металл.
— Чистое золото, — с благоговением прошептал монах.
— Все же не совсем чистое, — заметил де Пейрак. — Иначе мы бы не увидели появление молнии, что говорит о примеси серебра.
— Я бы хотел знать, растворится ли это золото в селитряном и соляном спирте[121]?
— Конечно, раз это настоящее золото.
Взволнованный, монах спросил, может ли он получить маленький слиток, чтобы показать своему благодетелю-архиепископу.
— Возьмите же для него этот слиток золота, добытый из недр наших гор, — сказал граф де Пейрак, — и объясните ему хорошенько, что это золото добыто из недр наших гор, породы, которая уже содержит его. Архиепископу надо лишь найти на своих землях несколько месторождений, и они сделают его богатым.
Конан Беше ничего не ответил, только завернул в полотно драгоценный слиток, который весил около двух ливров.
* * *
На обратном пути произошел, казалось, ничем не примечательный случай, который, однако, в дальнейшем сыграл определенную роль в жизни Анжелики и ее мужа.
На второй день путешествия на полпути к Тулузе гнедая лошадь, на которой ехала Анжелика, поранилась о придорожный камень и захромала. Поменять лошадь было невозможно. И Анжелика присоединилась к Берналли, неважному наезднику, который уже ехал в карете. Его утомляли даже более короткие поездки, и поэтому Анжелика восхищалась им еще больше — решиться на такое длинное путешествие, только чтобы увидеть гидравлическую машину или обсудить силу притяжения тел. Кроме того, изгнанный из нескольких стран, итальянец был беден и путешествовал без слуг, в наемных каретах. Несмотря на тряску, ученый был в восторге от, как он говорил, «поразительного комфорта», и когда Анжелика со смехом попросила освободить ей немного места, Берналли в смущении убрал ноги с сиденья.
Граф и Бернар д'Андижос некоторое время скакали рядом с каретой, но дорога была узкой, экипаж поднимал много пыли, и им пришлось отстать. Перед каретой ехали только два лакея.
Извилистая дорога становилась все уже. На повороте карета со скрипом остановилась — дорогу преграждала группа всадников.
— Не волнуйтесь, мадам, — выглянув в окошко, сказал Берналли, — это всего лишь слуги другого экипажа, который едет нам навстречу.
— Но мы никогда не сможем разойтись на этой горной дороге! — воскликнула Анжелика.
Слуги обоих экипажей рьяно бранились. С большой наглостью слуги встречного экипажа хотели заставить повернуть карету графа де Пейрака, а чтобы было ясно, кто имеет больше прав проехать первым, один из лакеев взялся за хлыст, и посыпались удары, которые задели слуг графа и лошадей экипажа. Лошади встали на дыбы, карета закачалась. Анжелика подумала, что они сейчас полетят в овраг, и не смогла удержаться от крика.
В это время подъехал Жоффрей де Пейрак. Выражение его лица было ужасно, он вырвал у слуги кнут и хлестнул того по лицу. Тут подъехала вторая карета и со скрипом остановилась. Из нее выскочил грузный апоплексического сложения мужчина с неловко повязанным кружевным жабо и бантами, он был напудрен и покрыт пылью. Его роскошный наряд, пропитанный потом, выглядел нелепо. Мужчина кричал и размахивал тростью с набалдашником из слоновой кости, перевязанной шелковым бантом:
— Осмелиться нападать на моих людей! Знаете ли вы, наглец, что имеете дело с президентом парламента Тулузы бароном Массно, сеньором Пуйака и других владений?.. Я прошу вас убраться в сторону и пропустить нас.
Граф повернулся и приветствовал его подчеркнуто церемонно:
— Очень рад. Не родственник ли вы господина Массно, нотариуса, о котором мне говорили?
— Граф де Пейрак! — воскликнул тот, немного смущенный.
Но гнев барона Массно не прошел, а только возрос, подогретый жарким полуденным солнцем, и его лицо стало фиолетовым.
— Мое дворянство получено совсем недавно, но я должен вам заметить, что оно так же подлинно, как и ваше, граф! Я могу показать вам документ королевской палаты о пожаловании мне дворянства.
— Я верю вам, мессир Массно! Общество еще застонет от того, что вы вознеслись так высоко.
— Потрудитесь объяснить свой намек. В чем вы меня упрекаете?
— Вы не находите, что для дискуссии это место подходит плохо? — спросил Жоффрей де Пейрак, с трудом удерживая лошадь, раздраженную жарой и этим покрасневшим человеком, размахивающим перед ней тростью.
Но барон де Массно не собирался признавать поражение.
— Как хорошо вы рассуждаете о публичных интересах, господин де Пейрак. В то время как вы даже не показываетесь на ассамблеях парламента.
— Меня больше не интересует парламент, не пользующийся никаким авторитетом. Я нашел бы там только карьеристов и жадных выскочек, желающих заполучить дворянские титулы у господина Фуке или кардинала Мазарини, и при этом они еще смеют уничтожать последние свободы Лангедока.
— Я вхожу в число высших чиновников судебного ведомства нашего короля. Лангедок уже давно лишь провинция в государстве, присоединенная к французской короне. При мне неуместно говорить о провинциальных свободах.
— Рядом с вами неуместно даже само слово «свобода»: Вы не способны постичь его смысл. Вы годитесь лишь на то, чтобы жить подачками короля. Вот что вы называете служением ему.
— Это часть службы королю, в то время как вы…
— Я не прошу у него ничего, я без всякой задержки выплачиваю налоги моих людей, я плачу ему чистым золотом, добытым на моих землях или заработанным с помощью торговли. Знаете ли вы, милостивый государь, господин Массно, что из миллиона ливров налогов, собранных со всего Лангедока, четвертую часть внес я? Да будет это известно четырем с половиной тысячам дворян и одиннадцати тысячам буржуа провинции.
Но президент парламента услышал только одно.
— Зарабатываете торговлей! — воскликнул он возмущенно. — Значит, это правда, вы торгуете.
— Торгую и произвожу. И горжусь этим. У меня нет желания стоять с протянутой рукой перед королем.
