Ивга медленно повернула голову. Клавдий неторопливо продолжал:
— В Эгре накрыли мастерскую… ателье, пошив дорогой одежды. Они рисовали знаки под подкладками пиджаков. Выбирали представительных, состоятельных молодых мужчин… и те чахнули. Годами; точное количество клиентов уже невозможно установить. А погорели мастерицы на внезапной жадности. Принялись лепить знаки всем подряд, одиннадцать смертей за одну неделю… Тут-то мастерскую и вычислили… Ты не представляешь, как разжирели тамошние ведьмы. Парочка. Товарки…
Ивга глотнула. Дернулась тонкая шея.
— В поселке Коща… да, это в десяти километрах от Вижны. Пригород, можно сказать… так вот, там нашли зал инициаций. В подземном гараже; взяли двадцать человек действующих ведьм… Двадцать, Ивга! Раньше столько хватали за полгода… во всем округе… Ты понимаешь, зачем я все это говорю?
Опущенная рыжая голова неохотно кивнула:
— Да… чтобы я бодрее… работала зеркалом в перископе. Искала схвер… сверхценность. Да буду искать, куда мне деваться-то…
Клавдий хотел сказать — если тебе трудно, можешь отказаться. Но не сказал. Потому что матку надо искать. Надо найти, все равно какими методами…
— Ивга… Пойми. Я хочу, чтобы ты была моим сознательным союзником. Я дам тебе одну вещь; четыреста лет назад Великий Инквизитор Вижны, господин Атрик Оль, имел обыкновение марать дорогую бумагу отчетами самому себе — о каждом прошедшем дне. Последнюю запись он сделал рано утром — вечером того же дня его сожгли на костре во имя ведьмы-Матки. Я дам тебе эту книжку, Ивга. Расшифрованную и изданную для служебного пользования тиражом в пятьсот экземпляров.
Рыжая голова кивнула снова — без энтузиазма. Клавдий вздохнул:
— Ивга, давай-ка я вызову машину, поедешь… к себе. Примешь ванну — и спать.
Она подняла голову.
Воспаленные глаза ее были двумя злыми щелками. Сжатые губы казались тонкой ниткой; она набрала в грудь воздуха, будто собираясь что-то сказать — но промолчала. Снова стиснула губы. Отвернулась.
— Не понял, — негромко сообщил Клавдий. Ивга дернула плечом объяснять, мол, не стану.
— Не понял, — повторил Клавдий уже удивленно. — Чем я тебя опять обидел? Ущемил твою драгоценную волю? Подавил? Принудил? А?
— Руки после меня помойте, — сказала Ивга сквозь спазм в горле. — И квартиру… продезинфицируйте. Чтобы такая грязная тварь как я… не наследила.
С минуту Клавдий молчал, озадаченный.
Потом понял. Она все еще переживает оскорбление, нанесенное циничным чугайстром. И унижение оттого, что Клавдий это слышал. И никак не отреагировал — стало быть, принял к сведению, ни капли не удивившись.
— Ивга… дурочка. Ну мало ли кто что вякнул. Он же… чугайстер.
Это слово его язык привычно не желал выговаривать, потому вышло с запинкой. Но очень красноречиво; Ивга вскинула мокрые глаза:
— Он… зачем?.. подонок. Отомстил же уже, хватит… Так нет… Плюнул в спину… ядом… Чугайстры — они же все… мучители. Как с нявкой… Я видела. Хоровод… колесо. Кишки хорошо наматывать… Нявки — не люди, но эти еще хуже… И почему им это позволяют? Все позволяют, будто так и надо? Нявка… орет… А потом мешок, пластмассовый, на молнии… и фиалками пахнет… вроде бы фиалками, мерзко так…
Клавдий заткнул себе нос. Невольно, машинально — не желая чувствовать запах, существующий только в его воображении.
Ивга осеклась. Захлопала мокрыми ресницами, часто-часто, как крыльями. Хлоп-хлоп…
Он повернулся и вышел на кухню. Вытащил из холодильника бутылку пива, откупорил зубами и вылил в себя. Не ощутив вкуса. Желая забыть тот запах. И прогнать из мыслей мешок, полиэтиленовый, грязно-зеленого цвета. На железной молнии…
— Я… чего-то не так сказала?
Ивга стояла в дверях кухни. С высохшими глазами. Внимательная и напряженная; интересное дело, а ведь Клавдий уверен был, что на лице у него не дрогнул ни мускул. Выходит, ошибся; выдал себя — любопытно, чем.
— Нет, Ивга. Все в порядке… Просто я терпеть не могу… фиалок.
Она покусала губу:
— Простите.
— За что?
Она смотрела серьезно. Грустно и даже, кажется, сочувственно:
— Я… мне показалось, я напомнила о плохом. Я больше не буду; простите.
(Дюнка. Май)
Два часа блуждания по ночным улицам привели его в состояние болезненного отупения; опьянение выветривалось непростительно быстро, и на смену ему приходила отвратительная, мерзкая тоска. Оглядываясь на последние полгода своей жизни, он с трудом удерживался от соблазна побиться головой о стену.
Не раз и не два ему истошно сигналили машины, и водители, которым он перешел дорогу, ругались и грозили кулаками; не раз и не два Клав подумал о счастливом небытии, которое так просто отыскать под случайными колесами глупых гонщиков. Последний раз мысль о самоубийстве была такой неестественно приятной, что пришлось сильно огреть себя по лицу. Жест заправского истерика…
Когда прошла жгучая боль от удара, Клав понял, что желание наложить на себя руки обладает свойствами болезни. Вроде как навязчивая идея; вроде как прощальный подарок пропасти, которая так его и не получила…
…но, возможно, еще получит. Клав сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони.
Дюнка.
Ты ведь — Дюнка? Или… кто ты такая, а?!
Он долго стоял в подъезде, и редкие любители ночных прогулок, входившие в дом и выходившие из него, опасливо косились на странного, застывшего в одной позе парня.
Потом он вызвал лифт, и, уже несомый где-то между одиннадцатым и пятнадцатым этажом, подумал о пустоте под тоненьким перекрытием лифтовой коробки и о двух массивных пружинах, торчащих — он когда-то видел — из пола лифтовой шахты.
Потом он отпер дверь своим ключом.
Дюнка… та, кого он привык считать Дюнкой, не спала. Наверное, она вообще не спит.
— Клав?..
Он вспомнил выражение ее глаз. Там, на крыше, когда она склонилась над ним, так и не переступившим грань. И смотрела чуть недоуменно… непонимающе. Разочарованно?..
— Это я, — сказал он глухо, хотя Дюнка, конечно, ни с кем не могла его спутать. — Привет.
Дюнка мигнула; давно не виделись, подумал он устало.
— Клав, ты…
— Отвечай мне, Докия. Смотри в глаза и отвечай. Ты… тянешь меня за собой?
Молчание. Ему показалось, что не дне ее глаз метнулась мгновенная паника.
— Ты хочешь моей смерти? Почему? Ты думаешь, так будет лучше? Ты не подумала спросить меня, а хочу ли я… такого поворота дел?
Молчание. Дюнкино лицо сделалось вдруг не бледным даже — серым, с оттенком синевы. Огни фар, отражающиеся от белого потолка, выхватывали из полумрака то резко выдающиеся скулы, то темную полоску сомкнутых губ, то глаза, ввалившиеся так, что глазницы казались круглыми черными очками.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
