Наконец она высказалась.
— Собираетесь ли вы по-прежнему отобрать у меня ребенка, Уоррик?
То, чего она боялась, произошло на самом деле — жестокая маска закрыла его лицо: изменилось выражение глаз, губы сжались, и ледяная угроза слышалась в его тоне.
— Что заставило тебя думать, что я больше не собираюсь этого сделать?
— Я… я не думала так — только…
— Ты бы хотела воспитывать его как виллана?
— Я не виллан! — огрызнулась она. — У меня есть собственные владения.
— У тебя нет сейчас никаких прав, кроме тех, что я тебе даю, — прорычал он.
— Что вы будете делать с ребенком? — спросила она. — Кто будет смотреть за ним, когда вы уйдете сражаться на свою проклятую войну? Кто-то из вилланов? Ваша жена?
Он не обратил внимания на ее тон.
— Если будет сын, я сам буду смотреть за ним. Я хочу сына. Дочь? — Он пожал плечами. — Незаконные дочери иногда оказываются полезны, как я недавно убедился.
Она была так рассержена этим ответом, что чуть не закричала. Но срываться, как она сделала только что, не имеет смысла, те более с ним.
Она постаралась умерить свое негодование и уже более мирным тоном спросила:
— А как с лаской, любовью и правильным воспитанием?
Он приподнял бровь.
— Ты думаешь, я неспособен к таким вещам?
— Да. И Беатрис тому прекрасный пример.
Это был удар ниже пояса, и притом верный. Выражение его лица изменилось, и она увидела человека, глубоко раненного горем. Невероятно, но Ровена, почувствовав это, ощутила, что у нее сжалось сердце, и она вскочила со стула и бросилась к нему.
— Прости меня! — воскликнула она, обняв его за шею руками. — Я не хотела, честное слово, не хотела! Это не ваша вина, что в стране творится такое беззаконие, что вам приходится без конца воевать, а не быть дома с семьей. Этот проклятый Стефан виноват во всем. Это из-за него мой отец был вынужден все время сражаться, и вы видите, до чего в итоге я дошла, и это несмотря на то, что со мной была мать. Вы можете быть только виноваты в том, что больше меня не запугиваете, и я распустила свой язык…
— У-успокойся.
Он затрясся и сжал ее руки в своих. Она пыталась отклониться и заглянуть ему в лицо, но он слишком крепко прижал ее к себе и подозрительно шумно засопел.
— Уоррик? — спросила она испуганно. — Вы… вы ведь не плачете?
Он затрясся еще сильнее. Ровена нахмурилась. Он наконец отпустил ее, но только взглянул на ее лицо — и его сдерживаемый до сих пор смех перешел в громкий хохот. Ровена вскрикнула от раздражения и ткнула его в грудь. Он обхватил ее лицо обеими ладонями и начал целовать ее, но оттого, что он еще смеялся, то были прерывистые поцелуи, по крайней мере вначале. Но она оказалась еще достаточно рассержена и вцепилась ему в волосы обеими руками, притянув его к груди. И это положило конец его развлечению и через некоторое время — ее раздражению.
Они оба были почти без сознания, когда наконец оторвались друг от друга. Она забралась к нему на колени, а он, прижав ее щеку к своей груди, поглаживал ее по бедру.
— Ты глупышка. Ты даже не можешь спорить, потому что слишком беспокоишься о том, чтобы не задеть чужие чувства.
Они были в зале не одни, но в основном никто не обращал на них внимания. Ровену это не беспокоило. Удивительно, еще несколько дней назад она бы умирала от стыда, если бы он ее так держал на глазах у всех. И несколько дней назад Уоррик не сказал бы ей ничего подобного.
Она усмехнулась.
— Большинство женщин страдают от своего сочувствия. Вы недовольны тем, что я женственна, Уоррик?
Он хмыкнул.
— Я просто хотел сказать, что есть время быть безжалостной, и есть время — быть женственной. Сейчас, однако, мне нравится твоя женственность.
Она выпрямилась и прижалась своим телом еще плотнее к нему.
— Такая женственность для вас достаточна?— сказала она с соблазнительным мурлыканьем.
— Это скорее безжалостность — или ты хочешь, чтобы я понес тебя в кровать прямо сейчас?
Действительно, она бы вовсе не возражала, но сказала вместо этого:
— Вы не забыли, что приказали приготовить ванну?
— Если ты говоришь это для того, чтобы охладить мой пыл, то ты забыла, что эту ванну я заказал — с тобой в ней.
— Нет, я не забыла, но похоже, она будет опять холодная, — предупредила она.
— Ты возражаешь?
— Разве я тогда возражала?
Он снял ее с колен.
— Иди тогда и принеси вина. Я думаю, теперь ты от него не откажешься?
— Нет, я думаю, что не откажусь.
Ровена еще не привыкла к такой словесной игре. Щеки ее пылали, сердце стучало. Да, после всего, что было, она, похоже, все еще пленница — своих собственных желаний. Однако, возможно, что и Уоррик тоже.
40
— Я послал человека на Джильдское Поле разведать обстановку. К тому времени, когда он вернулся и сказал, что там ничего нет, я получил уже сообщение об армии, которая движется на север в сторону Фулкхеста.
— Так вы знали про армию, которая прячется в ваших лесах? — воскликнула Ровена. — Вы позволите мне пытаться убедить вас так и эдак, предупреждая об опасности, в то время как вы…
— Что ты имеешь в виду? — спросил Уоррик. — Разве я не выслушал тебя от слова до слова?
— Вы смеялись, слушая меня, — негодующе произнесла она.
— Не над всем.
Она замолчала. Он опять спрашивал имя ее брата. Потом пытался выяснить, где расположены ее земли, думая, возможно, что Гильберт где-то там. Он совсем рассердился, когда она не ответила ему на эти расспросы, и Ровена могла только догадываться насколько же он зол на Гильберта.
Они еще не покидали комнаты нынешним утром, хотя Уоррик поднялся еще несколько часов назад. Войско Гилберта или то, что от него осталось, не осадило замок ночью и не похоже было, что собирается это сделать теперь. Однако Ровена спросила его, почему он вернулся прежде времени в Фулкхест. Об этом он теперь и рассказывал ей — когда она его не прерывала.
Он подождал немного, увидел, что она молчит, и продолжил:
— Поскольку мы не обнаружили эту армию после первого похода, я счел более благоразумным вернуться домой. Это было то, что я мог ожидать от д'Эмбрея, выманить меня из Фулкхеста и атаковать его в мое отсутствие. Вместо этого здесь оказался твой брат, который решил воспользоваться тем, что меня нет. Интересно, возможно, д'Эмбрей натолкнулся на армию твоего брата и подумал, что это моя. Если так, то он наверное был в бешенстве, решив, что я разгадал его план.
А Уоррик был бы в крайнем бешенстве, если бы узнал, что ее брат и д'Эмбрей — одно и то же лицо.
Он мог бы догадаться сейчас об этом, Ровену удивляло, как он не додумался, ведь только одна армия была обнаружена в лесах. Но чтобы прийти к верному заключению, ему пришлось бы признать, что это злейший враг схватил его и приковал в Киркбурге, и было похоже, что он готов принять любую другую версию, даже безумно малоправдоподобную, лишь бы не вспоминать этого неприятного момента своей жизни.
