– Астарта дарит человеку удовольствия необузданной страсти, – сказал он. – Но кроме того, она еще и покровительствует любым формам самой чистой любви.
– А по виду никак не скажешь! – язвительно заметила Шеритра. – Мне кажется, она больше похожа на шлюх, которые наводняют Пер-нефер. Наша Хатхор тоже богиня любви, но в ней гораздо больше изящества и, как бы сказать, человечности.
– Согласен, – сказал Хармин. – Для Астарты в Египте не найдется места. Она призвана служить жестоким варварским племенам, именно поэтому ее святилища можно встретить лишь в тех частях наших городов, где селятся чужеземцы. А она ведь, наверное, старше, чем Хатхор.
– Дед питает к чужим богам большое почтение, – сказала Шеритра, когда они уже покидали священные стены. – У него рыжие волосы – это наша родовая черта, – мы возводим свою семейную историю к богу Сету, и Рамзес объявил его покровителем всего нашего рода. Сет, конечно же, египетский бог, но дедушка почитает также и его ханаанскую ипостась – бога Ваала. Он часто посещает храмы, расположенные в кварталах иноземцев. Мне кажется, так делать не следует.
– Мне тоже так кажется, – тихо произнес Хармин. – Я согласен с тобой и разделяю взгляды твоего отца, когда он говорит, что Египет в наше время подвергается медленному разрушению, потому что сюда так свободно допускают чужеземцев – и богов, и людей. Скоро дойдет до того, что Сета станут путать с Ваалом, Хатхор – с Астартой. И тогда для Египта воистину настанет конец времен.
Повинуясь мгновенному порыву, Шеритра шагнула к нему и поцеловала юношу в щеку. Она услышала, как за спиной тихонько кашлянул Амек.
– Спасибо тебе за один из самых чудесных дней в моей жизни, – с жаром произнесла она.
Когда Хармин вышел из лавочки, держа в руках флягу с пивом и четыре чашки, Шеритра уже уютно устроилась на маленьком клочке сухой травы под тенью высокой стены. Амек и его помощник с поклоном поблагодарили за приглашение, быстро выпили пиво и вновь заняли свои сторожевые позиции, тогда как Шеритра с Хармином долго сидели, не спеша потягивая пиво, наслаждаясь покоем и ведя неторопливую беседу. Темный напиток оказался более крепким, нежели светлое пиво, подававшееся за столом ее отца, и голова у Шеритры скоро закружилась. Однако это ощущение было не лишено приятности.
Наконец Хармин вернул в лавочку флягу и чашки, помог девушке подняться, и вместе они вернулись на лодку, где дремали разморенные солнцем матросы. Солнце уже клонилось к горизонту, его оранжево-желтый свет золотил парящие в воздухе крупицы песка и пыли. В этом предзакатном сиянии кожа Шеритры светилась, словно мед, а волосы отливали медью. Девушка поднялась по сходням, из последних сил добралась до каюты и со вздохом радостного облегчения упала на груду подушек. Ноги ломило от приятной усталости, и она начинала уже испытывать голод. Вскоре к ней присоединился Хармин, лодка плавно отчалила и взяла курс на север. Шеритра снова вздохнула. «Чувствую себя, словно я вдруг сделалась красавицей, – думала она. – Мне так легко, хочется беспечно смеяться и радоваться жизни». Она повернулась и посмотрела на Хармина, который в эту минуту старался стряхнуть пыль с юбки и задумчиво разглядывал свои грязные ноги.
– Все было так замечательно! – сказала она.
Он согласился с ней, посмеиваясь в душе – она это чувствовала – над ее воодушевлением, но Шеритра не держала на него за это зла.
– Сегодня я решал, куда мы пойдем и чем займемся, – сказал он. – Завтра у меня есть кое-какие дела дома, а послезавтра наступит твоя очередь отвести меня куда захочешь.
Она взглянула на него широко раскрытыми глазами.
– Ты хочешь провести со мной еще целый день?
Не говори глупостей, царевна, – произнес он, и в его голосе девушка различила нотки упрека. – Если бы я не хотел вновь тебя увидеть, я бы не стал предлагать встречу. Неужели ты собираешься превратиться в прежнюю недоверчивую Шеритру?
Шеритра чувствовала его упрек и недовольство, но это не вызвало у нее обиды и раздражения.
– Нет, не собираюсь, – смиренно проговорила она. – Я не думаю, что ты играешь со мной. – Она скрестила руки и молча сидела, уставившись на залитую закатными лучами воду за окном. – Я знаю! – наконец воскликнула она. – На отцовской лодке, вместе с Амеком и Бакмут, мы отправимся на юг, туда, где кончается город, где река течет свободно, и там будем целый день плавать, ловить лягушек, а потом пообедаем на берегу. Вечером можно поохотиться на уток в болотах! Ну как, согласен?
Он опустил глаза.
– Увы, не могу, – произнес он печально. – Я не умею плавать, царевна. Как и матушка, я боюсь воды. Ступить на борт лодки я еще в состоянии, но никакая сила на земле не сможет заставить меня погрузиться в воду самому. – Он поднял на нее взгляд, и Шеритра увидела, что его глаза сделались строгими и серьезными. – Хотя, конечно, мне будет приятно наблюдать, как вы плаваете и резвитесь в воде, а что касается уток и лягушек, что ж, это пожалуйста.
Она провела рукой по его нагретым солнцем прямым волосам.
– Прости меня, – прошептала она. – Значит, я придумаю что-нибудь другое, это будет сюрпризом, и ты узнаешь о наших планах только тогда, когда я за тобой заеду. Договорились?
Он кивнул, как будто по-прежнему находясь во власти своих невеселых раздумий, но потом улыбнулся.
– Я должен кое в чем тебе признаться, Шеритра, – тихо сказал он. – Надеюсь, ты не обидишься.
Шеритра прямо взглянула в серьезные темные глаза, устремленные на нее. Она вовсе позабыла свою застенчивость, забыла, что ее лицо, в эту минуту вплотную приближенное к его глазам, большинству мужчин казалось неприятно-отталкивающим, забыла, что этого лица она привыкла стыдиться.
– Ты узнаешь, обидчива я или нет, только когда расскажешь мне свой секрет, – ответила она и покраснела, осознав вдруг, что, сама того не желая, начинает с ним заигрывать. Он, однако, либо пропустил ее слова мимо ушей, либо и в самом деле не заметил в них никакого скрытого смысла. Он мягко взял ее руку, нежно проведя большим пальцем по ладони.
– Когда я впервые пришел к твоему отцу с просьбой, чтобы он осмотрел матушку, то, поджидая царевича во дворе, я нечаянно подслушал, как ты поешь.
Шеритра тихо вскрикнула и попыталась высвободить пальцы из его руки, но он не отпускал ее.
– Прошу тебя, не отнимай руку, – продолжал он. – Никогда прежде не доводилось мне слышать таких дивных звуков. Я уже собирался было спускаться к причалу, но замешкался, не в силах двинуться с места. Меня охватила такая нежность, Шеритра! Я долго стоял, словно прикованный к месту, пока меня не окликнул твой отец. Я стоял и думал, что лицо у этой певицы, должно быть, столь же прекрасно, как и ее голос.
