За сим невеликим приключением совсем потерял я из вида и позабыл о своём таинственном попутчике NN. Обласканных нашим консулом Георгием Ивановичем Мострасом, вывесившем на доме своём русский флаг, всех нас незамедлительно препроводили в греческий монастырь, разместив по особым кельям. После чего угостили кофе и разными плодами из больших садов, раскинувшихся свежим оазисом среди пространств, иссохших от знойного солнца по пути к церкви великомученика Георгия, куда и отправились мы на другое утро после непродолжительного отдыха. Странно было привыкать к созерцанию пустоты куполов по запрету турецкого правительства крестов на храмах, нелепо слышать вместо благовеста стук молотка о доску, собирающий прихожан к обедне. Во всей империи османов право звонить в их хриплые колокола укоренено, кажется, лишь для двух храмов латинян в Пере. После службы на греческом языке нас всех – сто двадцать поклонников разных исповеданий Европы – позвали к игумену Аврамию. На обратном пути через кущи, отстав от прочих и оставшись лишь с одним провожатым арабом-христианином, не мог я не остановиться в благодатном вертограде том, и на всю жизнь запомнил глубокое благоухание южных соцветий, и под сенью апельсинов, португалей и лимонов начертал я вдохновенно вирши княжне Анне, расписывая ей самые приятные стороны путешествия. Ни одного намёка на странные последствия визита к их пенатам не сделал я в своих строках.
В Палестине встречали нас с восторгом, всё православное духовенство стремилось всячески угодить нам, мы же повсеместно раздавали щедрую милостыню, по возможностям каждого. Спустя два дня после утомительной ночной дороги в свете месяца глаза мои, наконец, узрели солнце, восходившее над градом Господа сил, и я благодарил творца всех вещей за это упоительное мгновение!
Предварённые из Яффы монахи греческой обители встретили наш караван у Западных ворот, где русские поклонники отделились от прочих, обираемых властями и беспошлинно проследовали в монастырский дом близ патриархии. В сём гостеприимном приюте, устроенном с наивным заботливым удобством, провёл я немало последующих дней, поклоняясь святыням в Иерусалиме и окрестностях его.
Голгофа, Крестный путь, Гефсимания и Иордан обрели для меня осязаемый смысл. Я с увлечением предался любимым занятиям, исследуя наследие священных мест. С какой радостью описывал бы я далее в своей хронике красоты и чудеса Святой Земли, где посчастливилось мне провести, кроме путешествия с богомольцами, ещё около пяти лет, с каким наслаждением поведал бы о дальнейших изысканиях в других уголках Востока, но, увы, рассказ мой не об этом.
15. Мегиддо
После Успения случилось изрядно поредевшему каравану нашему неспешно путешествовать из Иерусалима в Назарет, имея конечной целью Тивериаду. В предпоследние сутки пути встав затемно, по утренней прохладе мы миновали Наблус с колодцем Иакова, поодаль от которого провели в безмятежном отдыхе жаркие часы, а к вечеру оставили позади сады и огороды Самарии, где целый сонм обезглавленных колонн Ирода, нарастающих по обе стороны заросшей репейником тропы, колеблясь в струях жаркого марева, представлял во всеобщем запустении вид поразительный. На закате усталый отряд, спустившись в плодородную долину и спешившись с лошаков и ослов, расположился под обширными навесами фиговых и гранатовых дерев, а перед глазами нашими рисовалось селение, некогда опасное по грабительству его жителей.
Все предвкушало злачные края моря галилейского, и провожатые с растущих при дороге смоковниц осторожно ножичком срезывали ягоды и нас от усердия потчевали ими, а попутно описывали густые рощи, огромные раскидистые деревья, яркость зелени на лугах и кристальную прозрачность в быстро текущих ручьях – разнообразие в отливах света и множество таинственных уединений для отдыха усталым путникам.
Отужинав лепёшками и финиками, мы со Стефаном отошли в сторону, и, найдя место над невысоким обрывом, возобновили разговор, прерванный не столько тряской в седле, сколько осознанием того, насколько курьёзно выглядит серьёзная беседа двух мужчин, свесивших ноги по бокам от этих комичных животных. Вообще едущие верхом на ослах в длинной турецкой одежде представляют странное зрелище; они достают ногами почти до земли, так что их ноги кажутся принадлежащими животному, особенно когда седок мощен и дюж. Едва только село Солнце, как на смену ему далеко за спиной поднялся шар оранжевой Луны, отправив в раскинувшуюся перед нами каменистую низину две долговязые тени. Я поднял руку, и длинное худое подобие её в отдалении коснулось развалин некоего строения, могшего, как и любая руина здесь, служить домом какому-нибудь славному библейскому праотцу. Бесконечная тишина окрест располагала к размеренному течению мыслей, и мы, экипированные лишь трубками и кожаным бурдюком с вином, предались разглагольствованиям, коим никогда не нашли бы повода в иной обстановке.
– Знаете вы, Алексей, где мы остановились? – спросил Стефан значительно.
– Убеждён, где-то поблизости Легион, место римской стоянки. Хотя мне ближе евангельская история о легионе бесов, которых Спаситель вселил в стадо свиней, бросившееся с обрыва в озеро.
Показав рукой на сухую долину, коей другой край осенял одетый в крепостные развалины холм, Стефан произнес:
– Это Мегиддо. Место последнего сражения добра и зла.
Он замолчал, словно ожидая продолжения от меня, но мне не хотелось ступать по пути развития сей мысли, ибо с него легко соскользнуть на воспоминания, с которыми желал я расстаться. Тем паче что слышал я и иное: долина сия уже служила полем брани между силами Архистратига Михаила и воинством падшего ангела. Мои научные воззрения давно вели бои с легендами и пророчествами, хотя воспитание, основанное на Писании, вполне безболезненно допускало последние. Всё это я как мог сдержаннее изложил Стефану, прибавив, что не готов судить по поводу последних битв конца времён, но, что до нашего века, некоторые полагают это внутреннее сражение главным проклятием его. Уж что поделать, но слишком неловко согласуются новые знания с ветхими заветами. Образованные люди отвергают устарелое мирописание, признавая, конечно, за ними нравственную ценность.
– О, и это последнее тоже лишь вопрос времени, – рассудил Стефан. – Знаете историю кольца Соломонова? Ему подарили кольцо, дарящее грусть в минуты радости и радость во время печали. На нём имелась надпись «Это пройдёт». Однажды ему опротивело кольцо, и он снял его, чтобы выкинуть, но заметил на внутренней кайме: «И это тоже пройдёт».
– Мы, люди учёного сословия, – продолжал я, вежливо кивнув на его замечание, – верим в то, что подвластно поверке опытом и одновременно, как великий Ньютон, ищем следы Апокалипсиса. Князь Прозоровский, уверовав в легенду о последней битве на просторах Причерноморья, взял заступ и раскопал нечто, чему самовольно присвоил значение ангелов. Рано или поздно какой-нибудь упорный англичанин раскопает вот эту самую долину и найдёт останки тех, кого отождествит с бесами. Всё зависит от того, кто и что ищет. Если некто поставил себе целью отыскать Ноев ковчег, доказательства найдутся. Точно так же для другого деятеля не мудрено рассчитать с большой точностью широту и долготу грядущего пришествия Антихриста.
