Человек – самый удачный вариант, ибо размер как раз средний, а жрет все, что в рот попадет. Не только все растительное и все мясное, но и рыбу, насекомых, мед, змей, ящериц, черепах… Это позволило создавать огромные племена, устойчивые объединения, а при любом скоплении обнаруживается, что один лучше охотится, а другой обтесывает каменные топоры для охоты.
Когда я снова перевел взгляд на экран, голову распирал туман. Мысли ворочались тяжелые и бесформенные. О чем я только что думал? Черт, вылетело из головы… Да и вообще, вроде бы думал об одном, потом перескочил на другое, а потом и вовсе… Хорошо хоть не на самок… Мой мозг млекопитающего все еще слишком подчинен жизненному циклу этого примитивного тела. И если бы сейчас в гениталиях не было пусто, как в ограбленной могиле, мозг обосновал бы и привел неопровержимые доводы за то, что надо пойти к ближайшей самке, где нахлынет это самое мощное и сладостное чувство.
В щель между шторами холодно и жутко просвечивали звезды. Я постарался не представлять, сколько до них километров, мозг моего разумоносителя отказывается воспринимать такие цифры, хотел было сделать еще кофе, но взглянул на часы…
– В ванну, – сказал себе вслух, – и спать! Иначе…
Я не сказал, что будет, если «иначе», но то, что я уже и сейчас на грани, это бесспорно. Адназначна, как говорят наши депутаты.
Лежа в ванной, пока набиралась вода, рассматривал свое тело. Свою ногу, такую нежную, похожую на куриную ляжку, которую так вкусно есть. Кстати, мою ногу тоже вкусно бы есть, такое же сочное тело, где так мало тугих жил….
Я так ясно представил, как мои зубы вонзаются в мою же ногу, что бешено лягнул, ушиб косточкой о край ванны. Брызги полетели на кафельные стены и пол. Сердце бешено колотилось.
Уже со страхом осмотрел свои руки, ноги, белый нежный живот. Все такое же, как у той курицы, что ел совсем недавно. Которую просто пожирал. Сочное, ухоженное, витаминизированное. Кто-то его ел бы с тем же аппетитом. И сами бы люди ели друг друга, если бы не запреты религиозного или чего-то подобного толка. Запреты сегодняшнего дня, а совсем недавно ели преспокойно. В Африке, говорят, и сейчас едят.
Постель привычно прогнулась, я не стал сворачиваться, принимая внутриутробную позу, лег на спину, постарался распустить мышцы, потом прошелся мысленно по всему телу, снова расслабил те группы и группки, что без присмотра напряглись снова. Руки стали медленно теплеть, затем ноги, кровь пошла на периферию.
Некоторое время я еще ощущал тело, затем закрыл глаза, переждал, пока перестанут плавать особенно крупные пятна света. Во тьме блистали искры, сплетались в узоры, но я уже перестал чувствовать, где верх, где низ. Мое Я повисло в пустоте, а мысль, не получая сигналов от органов чувств, начала замерзать, истаивать, исчезать, как сырой туман…
Остро и неожиданно пронзил смертельный холод. Меня подбросило, я вскинулся над постелью, тело скрутило судорогой. Стиснув зубы, бараньим взглядом уставился в облупившийся потолок, надо бы побелить, за окном у какого-то лоха сработала сигнализация, машина визжит как недорезанная, сбросить бы с балкона кирпич на крышу, пусть дурак в другой раз думает, что и о других вспоминать надо…
– Нет, – сказал я вслух зло и настойчиво. – Нет! Не увиливай. Я хочу… да-да, я в самом деле хочу поупражняться… скажем так… увидеть то… почувствовать то. Что Ждет Меня Там.
Мелькнула дурашливая мысль, что не надо тратить деньги на идиотские аттракционы ужасов, где рычат картонные динозавры и поднимаются из праха скелеты в цепях. В любой момент, когда хочется потешиться черным ужасом, надо всего лишь лечь в темноте и представить себя несуществующим.
И что несуществующим станешь… навсегда. Можно даже не гасить свет. Я закрыл глаза и начал проваливаться в эту леденящую сердце пустоту.
Вчера после тех «упражнений» мой разумоноситель вообще страшился заснуть, ибо сон подозрительно похож на то, что я репетировал. Уже за полночь он перехватил инициативу, по своей воле приготовил яичницу с ветчиной, поглотал, как голодный волк, наслаждаясь вкусным запахом и сочным мясом, куском хлеба вытер набежавший сок и только после этого, будучи с полным желудком, заснул как бревно, крепко и вроде бы без сновидений.
Зато сейчас он едва встал с тяжелой, будто чугун, головой, а как чувствовал себя я, так вовсе слов не подобрать даже на богатом на ругань языке разумоносителей – только выражения. Правда, и утро пасмурное, но все-таки на ночь нажраться, как свинья, глупо даже с точки зрения просто тела.
Когда брился, ухитрился опрокинуть стакан, зубную щетку уронил в мусорное ведро, а на выходе зашиб босую ногу о стиральную машину. Голова оставалась чугунной, мысли ворочались неоформленные и настолько тяжелые, что я чувствовал, как глупо толкаются в черепе, вызывая тупую боль.
В аптечке отыскал таблетки от головы, как будто не одна и та же порция крови ходит то в голову, то в гениталии, разнося крупицы этого химиката, попросту расширяющего кровеносные сосуды. Вспомнилось наставление, которое Творец давал Адаму: я тебе, мол, даю достаточно крови, чтобы ты мог наполнить ею хоть мозг, хоть гениталии. Но недостаточно, чтобы пользовался ими одновременно!
Таблетка анальгина дробилась на зубах на острые кристаллики, что кололи десны и забивались под язык. Во рту стало горько, но я терпеливо измельчил в муку, долго держал эту горькую кашицу, не глотал, пусть усваивается поскорее, сразу в кровь, поближе к голове.
В самом деле, боль начала отступать почти сразу, но осталось слабое, как раствор борной кислоты, чувство утраты. Насколько же прочно я всажен в тело этого двуногого! Не могу мыслить ясно, если это существо прищемит палец, если ему наступят на ногу, если болит желудок или даже если это животное, в котором я возник, просто не выспалось!
Из зеркала глядел на меня все тот же самец, повзрослевший за эти дни, с внимательными глазами, за которыми теперь угадывался мозг. Я всмотрелся еще внимательнее. Я не только живу в этом существе, но никто меня из него не выдернет. Ни из этого тела, ни из этой эпохи.
В нем живу, из-за него… из-за несовершенства его примитивного организма и погасну.
Снова внезапно пришла дикая мысль, нелепая и чудовищная, что я не выйду из этого мира, пока не проживу жизнью всех людей на земле, не умру их смертями: будь это жуткие казни или падения с крыш. Может быть, мне даже предстоит пожить в личине каждого зверя, птицы и рыбы, дабы собрать воедино их чувства, знания, опыт…
Эта мысль была странная и словно бы всплывшая из таких глубин, что их просто не могло быть во мне вовсе. Мороз пошел по коже от ее нечеловеческой огромности, жутко-нелепой истинности. Я попытался ухватиться за нее, потащить как нить, раскрутить, но чужая мысль медленно отходила в пустоту, а во мне осталось только ощущение внезапно посетившей вселенской огромности, несоизмеримости, что привычно и неотвратимо вытесняется защитными житейскими алгоритмами, мудростью обыденности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
