Он поставил на стол купленную по дороге бутылку шампанского, и мы уселись. Меня опять охватило чувство нереальности, как будто я вернулась на десять… нет, на двенадцать лет назад — в те дни, когда мы были влюблены друг в друга. Я и думать забыла о своих убийцах.
Марк рассказывал мне об Испании, о пляжах и теплом море, об испанских женщинах, которые далеко не все похожи на Кармен. Я почему-то не ревновала, но все-таки перевела разговор на более нейтральную тему. Некоторое время мы говорили о старинных замках испанских королей и картинных галереях, но светская беседа продолжалась недолго. Вдруг Марк взглянул на большие керамические часы в виде чертика, висящие у меня над плитой, и заявил, что уже восемь и ему обязательно надо посмотреть «Вести», ну просто необходимо. Судя по тому, как он при этом улыбался, ему действительно не терпелось перебраться из кухни в комнату — на кухне у меня телевизора нет, зато в комнате мой «Рубин» стоит так, что я обычно смотрю на экран, лежа на диване.
Невзирая на мое слабое сопротивление, Марк перенес наши бокалы в комнату и включил телевизор. Мы чинно уселись на диване, довольно далеко друг от друга. На журнальном столике валялся Кретьен де Труа. Марк взял книжку в руки, поморщился:
— Боже мой, опять ты читаешь этого кретина, — и зашвырнул академически изданный томик в дальний угол.
Я не возмутилась, только улыбнулась про себя. В этом весь Марк. Когда мы жили вместе, он терпеть не мог, если я читала в его присутствии, и особенно — в постели. Как же, я читаю и не обращаю внимания на него, драгоценного! И почему-то он особенно невзлюбил именно Кретьена де Труа, которого я тогда только что достала. Он обзывал несчастного трувера кретином, он вырывал книгу у меня из рук, один раз он ее даже запрятал. Наверное, он бы ее и выбросил, но этого я бы ему не простила. За время нашего брака я так и не дочитала последнюю поэму Кретьена, мне удалось это сделать только после развода.
«Вести» мы, разумеется, смотреть не стали. Когда на экране появилась милейшая Арина Шарапова, Марк заявил, что она, может быть, и красива, но недостаточно сексуальна, а политика ему осточертела, и стал щелкать переключателем. По кабельному шла какая-то порнушка, то, что видеопираты называют «эротикой». Обычно меня такие вещи не волнуют, но в тот момент я возмутилась — подумать только, детское время, куда только смотрят наши блюстители нравов! Переводчик тоже не стеснялся, и когда я поморщилась от особо крутого выражения, Марк рассмеялся:
— Может быть, убрать звук?
— И изображение тоже.
— Зачем? Тебя это смущает? Или возбуждает?
— Ты же прекрасно знаешь, что я не люблю пошлятину. И потом, я никак не могу понять, какой кайф заниматься сексом совершенно одетыми — почему-то американцы любят снимать постельные сцены именно так. Или их пуританские взгляды разрешают им показывать сам акт, но не голые тела?
Боже мой, как я позволила ему завести разговор о сексе! Дура, не просто позволила — сама заговорила на эту тему. Я попыталась выключить телевизор, но он не отдавал мне дистанционное управление, и я предприняла попытку его выхватить. Лучше бы я этого не делала — в следующее мгновение обе мои руки оказались у него в плену, и он повалил меня на диван.
Нельзя сказать, что я не сопротивлялась — нет, я пыталась высвободиться изо всех сил, я отбивалась ногами и той рукой, которую он не смог удержать, я извивалась как змея, стараясь сбросить его с себя. Тогда Марк сменил тактику — если вначале он хотел меня поцеловать, но ему это не удалось — я успела увернуться, — то теперь он, придерживая меня одной рукой, стал меня раздевать, не стесняясь обрывать наподдававшиеся пуговицы на моей, нарядной блузке.
Конечно, эта схватка закончилась именно так, как она должна была закончиться. Даже когда много лет назад мы с Марком расстались, мое тело долго по нему тосковало. Что бы там между нами ни произошло, я всегда привлекала его как женщина, а он меня — как мужчина. И теперь от близости его тела, от его такого знакомого запаха, от его не слишком нежных прикосновений у меня закружилась голова. Я почувствовала, как сильно забилось сердце, как что-то сжалось внизу живота. Когда в пылу борьбы он прижал меня всем своим весом к дивану и я ощутила, как он возбужден, просто стала задыхаться. Волны желания одурманили и мое тело, и мой разум, и я была как в тумане до тех пор, пока не услышала его смех и не почувствовала, что он приподнялся надо мной.
Сначала я решила, что Марк меня отпускает, и вместо удовлетворения почувствовала страшное разочарование, а напряжение внизу живота перешло в боль. «Если он не возьмет меня сейчас, я умру», — совершенно непоследовательно подумала я. Моргая, я открыла глаза и увидела прямо над собой его лицо, для того чтобы сфокусировать взор и понять, что на физиономии у него написано торжество, мне потребовалось некоторое время. Я проследила за направлением его взгляда и с ужасом осознала, что поистине моя левая рука не ведает, что творит правая. Пока длинными ногтями левой руки я царапала тонкую кожу на внутренней стороне его предплечья, правой я расстегивала молнию на его брюках!
После этого, естественно, дело пошло гораздо быстрее, и уже через минуту на полу возле дивана в беспорядке валялись мои юбка и блузка, его брюки и рубашка, наше нижнее белье… Мы оба не понимали американцев, которые могут заниматься сексом… нет, любовью в одежде.
Сначала мне показалось, что ничего не изменилось и к нам вернулось все то, что мы с Марком испытывали в первые месяцы нашей совместной жизни. Я ощущала его такое знакомое тело, теми же нескромными ласками он за считанные мгновения доводил меня почти до самой вершины наслаждения, задавал тот же узнаваемый и легко подхватываемый ритм, и мы все так же понимали друг друга без слов. Но постепенно до меня дошло, что то равноправие в постели, к которому я привыкла за годы нашего брака, осталось в прошлом. Теперь хозяином положения был Марк, и он делал все, чтобы подчеркнуть это. Ох уж это пресловутое оскорбленное мужское самолюбие! Если по ходу игры я и оказывалась сверху, то только в чисто позиционном смысле — он явно не собирался отдавать бразды правления в мои руки и хотел до конца оставаться на высоте положения. Он сам вел нас к желанной цели, не давая мне проявлять инициативу, и контролировал все мои движения. Несколько раз я даже недовольно вскрикивала, когда он из меня выскальзывал, но каждый раз оказывалось, что он делал это намеренно, чтобы понаблюдать за моей реакцией. Увидев у меня на лице разочарование, он удовлетворенно усмехался, несколькими уверенными движениями заставлял меня изменить позу, и мы продолжали свой сладостный путь дальше, до тех пор, пока радость, которую нам дарило соприкосновение самых сокровенных уголков наших тел, не переходила в пик едва переносимого наслаждения, чуть ли не до потери сознания, после которого наши души медленно возвращались в обессилевшие тела.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
