— Разве нельзя говорить о будущем людей тихо, шепотом? Наверное, нельзя, — согласился он. «Чем громче голос народа, тем лучше… Но это ведь еще не народ, дети это… Ну, хорошо, молодое поколение… Но это даже еще не юноши. Хорошо — пусть детвора, грудной народ». Вспомнил, как детвора этой школы однажды вдребезги разбила стекла… Дети получали от этого удовольствие, радовались. Сердце кривошеего мужчины чуть не остановилось, и сегодня учащиеся нещадно забросали свою школу камнями. Школа рухнула на колени, рассыпав волосы по коленям, горько плакала, возведя руки к небу, моля о помощи, но слов: «Будь проклято скормленное вам мое молоко» не произнесла…
Сколько ни кричал кривошеий мужчина в тот день в окно, никто его не услышал. В тот день ему хотелось, чтобы весь Азербайджан присоединился к его крику. Однако народ Азербайджана был занят своим делом. С того времени кривошеий мужчина с азербайджанским народом в ссоре, а народ Азербайджана об этом и не знает.
Дети же, как солдаты армии-победительницы, отряхнувшись, без всяких потерь разбрелись по домам.
Школа отчаянно била себя по коленям, рвала на себе волосы, плакала навзрыд, оплакивала детей, забросавших ее камнями, причитала безутешно, как женщина, потерявшая детей.
Кривошеий мужчина так и остался стоять, так и застыл в выходящем на школу окне квартиры на четвертом этаже. Казалось, окно никогда уже не закроется.
Его младший сын, войдя в комнату и увидев отца сидящим в кресле, подошел к нему, поцеловал в щеку, спросил:
— Пап, деньги есть?
— Зачем тебе деньги, сынок?
— Другу моему семнадцать лет исполняется…
— Нет… Но скоро будут.
Его младший сын, учащийся одиннадцатого класса, уже шесть лет слышал эти слова, привык к ним.
— Ну, дай бог, — сказал он и ушел, как и старший брат.
Сердце у него сжалось, сына было жалко, глаза наполнились слезами. Всего лишь раз моргнуть оказалось достаточным, чтобы потекли слезы, что, стекая по щекам, сливались в одну большую каплю в ямочке на подбородке и оттуда капали на грудь. Сердце кривошеего мужчины отогревалось, он постепенно приходил в себя, все существо его оттаивало, морщины разглаживались. Почувствовав, что он есть в этом мире, мужчина стал осторожно подниматься на ноги, хотя его движения скорее походили на движения человека, поднимающего что-то тяжелое.
Тыльной стороной ладони вытерев глаза, он открыл окно, смотрящее на школу, закурил, несколько раз глубоко затянувшись, втянул в легкие дым вместе с воздухом. Повторив это еще несколько раз, пришел в себя. Погода была пасмурной, бакинский ветер добросовестно исполнял свой долг, было уже под вечер — осенний вечер: все было так, как он любил, не хватало лишь проливного дождя. Очень хотел, чтобы полил дождь, тогда бы он, подняв голову, смотрел бы в небо, и дождь капал бы ему в глаза. Такое сейчас у него было желание.
Как только стенные часы пробили шесть часов, позвонили в дверь, и телефон тут же зазвонил. В этом доме такое случается часто. Он открыл дверь и сказал:
— Входи, входи, — вспомнив, что сегодня к нему должен был прийти журналист и пришел. Взяв его под руку, подвел к окну:
— Посмотри, как славно льет… Давай посмотрим до конца. — Подняв голову, хотел взглянуть на небо, но не стал, лишь вытянул руку за окно. — Смотри, как льет, а… Смотри, сынок…
— Там, где я родился, всегда дождь, туман… — заговорил журналист.
— Ты родился в Лондоне? — не отводя взгляда от окна, спросил кривошеий мужчина.
— Нет, в Ленкорани…
— Очень хорошо, — ответил кривошеий мужчина, по-прежнему не отводя глаз от окна, — мы сможем побеседовать, глядя на дождь?
— Нет, у меня свой стиль, надо присесть, чтобы поговорить.
— Что поделаешь…
Журналист улыбнулся, тем самым показывая, что доволен тем, что остался верен себе.
Кривошеий мужчина молча прошел и сел на свое место. Журналист торопливо достал диктофон, проверил его:
— Раз-два, раз-два… Вы готовы?
Кривошеий мужчина решил, что вопрос этот больше походит на вопрос фотографа. Нажав кнопку диктофона, журналист сказал:
— Мы с вами будем говорить открыто… И если мои вопросы покажутся вам слишком сложными, не обижайтесь…
— Приступай, сынок, сложные, так сложные…
— Значит, так… — Он открыл блокнот. — Мой первый вопрос таков: народ наш любит вас, как творца…
— К делу переходи… — перебил его кривошеий мужчина.
Журналист немного растерялся, потом осмелел и, натянуто улыбнувшись, сказал:
— Слушаюсь. — И тут же торопливо добавил: — Внебрачные дети были всегда, ваше отношение к ним?
— Очень хорошее. Незаконнорожденные дети — очень везучие. Если прикинуть, можно заметить, что зачастую именно они и являются хозяевами жизни. Дети эти бывают очень породистыми. Покойный Мичурин не сумасшедшим ведь был, когда прививал деревья. Поскольку у деревьев нет ни разума, ни чести, этот процесс у них осуществляется при помощи человека. У людей же прививка эта происходит сознательно и осторожно, тайно и интимно, так и идем мы по жизни, прививаясь друг к другу…
— Вопрос второй: приходилось ли вам видеть незаконнорожденных детей?
— Да, к тому же это были близнецы.
— Незаконнорожденные, да еще и близнецы?
— Я же говорил, — он улыбается, — сила людская — сила селя. Мичурин и сам был незаконнорожденным… И Герцен тоже…
— И Герцен?!
— А что, родственник вам?
— Не-ет… Да сразит его Аллах…
Журналисту стало жарко, он покраснел, облизнув губы, перешел к следующему вопросу:
— Вы — человек сведущий, так скажите, есть ли среди выдающихся людей нашей страны незаконнорожденные?
— Есть! — Пожевав губы, разжимая стиснутые зубы, повторил: — Есть, есть… Деде Горгут, Низами, Физули, Насими, Вагиф, Сабир, Мирза Джалил, вот и все!
Немного нервозно добавил:
— На подолах же, оставшихся наших мудрецов можно творить намаз, хоть вчерашних, хоть нынешних. — На мгновение он задумался. — В последнее время что-то засомневался я в Узеир-беке, кажется, и он тоже…
Журналист застыл в кресле, только шея не скривилась.
Едва придя в себя, задал вопрос:
— Откуда в вас эта злость? — после первого вопроса он закрыл блокнот.
— А это ты сам догадайся.
— Мне этого не понять, прошу, скажите, откуда в вас эта злость?
— От любви.
Журналист как будто обрадовался:
— Если однажды вы станете экзаменовать народ…
— По какому предмету? — перебил его кривошеий мужчина.
— По поведению, сколько поставите народу?
— За поведение — два, за подхалимство — пять, алчность — пять.
— А себе?
— Себе? За подхалимство — два, алчность — два, а по поведению экзаменовать будет народ, сколько ни поставит, мне будет достаточно…
— А вдруг и народ вам поставит двойку?
— Ну и черт с ним, кого он, народ, до дня сегодняшнего верно оценил, а куда уж мне-то!
— Неужели никого народ не оценил по заслугам?
— Никого!
— А говорят, глаза народа — что весы…
— Слова эти народ сам о себе сложил, и от скромности он далек. Весы у народа этого не в глазах, а в руках…
Журналист подскочил с места и чуть ли не стал умолять мужчину:
— Но как же вызволить народ из такого положения, как очистить его?
Кривошеий мужчина поерзал в своем кресле, уставился в одну точку, провел несколько раз по воздуху правой рукой и, уронив ее на колено, сказал:
— Ты ведь в лесу вырос… — он не почувствовал, как вздрогнул журналист. — В лесу гниль мешается с землей, сверху сыплет снег, дождь, и все очищается. У народа же нет ни шанса, ни возможности смешать гниль с землей, потому что народ — не лес, а человек — не дерево. Этот стихийно идущий в лесу процесс в обществе должен происходить осознанно.
— Можете сказать короче? — рискнул журналист.
— А короче, чтобы вывести наш народ в ряды полноценных, порядочных, культурных народов, необходимо на государственном уровне незамедлительно создать институт, не имеющий аналога на земле. Затем путем генетического отбора полностью отделить от нас и окружающей нас среды новорожденных мальчиков и девочек, создать для них здоровую атмосферу и всевозможные удобства и, как нации, начать все сначала. — Он посмотрел в глаза журналисту:
— Другого пути нет, все!
— И сколько лет для этого потребуется?
— Лет сто, я думаю, в среднем…
— Другого пути нет?
— Я не вижу… И еще, сынок, очистить народ — не белье постирать. Если сто лет тебе кажется много, изобретите «народостиральную» машину, засыпьте туда народ и пусть себе стирается…
Довольно долго они молчали… В комнату без разрешения вошла младшая дочь кривошеего мужчины, шестиклассница:
— Папа, я сегодня пять получила, дневник посмотришь?
— После! После! — уже сказав, почувствовал, что обидел девочку, и тут же стал оправдываться:
