в ее отчаянности. Когда надо, она способна на совершенно сумасшедшие поступки, лишь бы убедиться в собственной правоте.
Вряд ли представляя, какая ее здесь поджидает опасность. Дима же не предупредил. Он в это время протирал диван, третировал Кирюху и лелеял свои обиды.
В висках застучала кровь; Дима шагнул к сменщику и схватил его за грудки.
— Что с ней?!
Кажется, его тон и вид были достаточно убедительны, чтобы тому расхотелось дурковать.
— А я почем знаю? — уже вполне серьезно передернул плечами он, пытаясь заодно избавиться от Диминых рук. Но тщетно. — Раз звонила, значит, жива. Остальное сам выясняй: я тебе для того и сказал, чтобы ты разобрался.
Вдох-выдох, чтобы начать соображать. Кажется, сменщик был на его стороне, а значит, следовало воспользоваться его словоохотливостью в своих целях.
Сожрать себя за сволочизм Дима еще успеет.
Он разжал руки и кивнул, прося прощения. Затем спросил:
— Дуденко петушился?
Сменщик, очевидно, не сразу понял, что он имел в виду. Потом помотал головой.
— Мишка нажрался и выложил, — поделился он. — Полночи меня доставал, прежде чем я сумел его домой отправить. Но хоть как-то развлек: в мои-то смены никто в сервис не вламывается.
Он посмотрел с каким-то намеком, но Диме было некогда с этим разбираться. Словно девятым валом, накрыло потребностью немедленно увидеть Ленку, убедиться, что с ней все в порядке, что она не пострадала, что ей не причинил вреда этот электрошокер, который Дима завтра же засунет Дуденко в глотку и заставит проглотить. Может, тогда вернется способность нормально дышать. Сейчас же воздух застревал где-то в ребрах и в горле, и от этого болела голова, и внутри тоже что-то болело.
Черт бы тебя побрал, Черемуха! Я свихнусь из-за тебя раньше, чем разберусь во всей этой истории! Но я разберусь, можешь не сомневаться! Утру тебе нос!
И заставлю понять, что без меня ты не сможешь!
— На час подмени! — скорее приказал, чем попросил Дима и, не слушая ответа сменщика, почти бегом устремился к двери. По дороге почти столкнулся с Милосердовым, но на его: «Дмитрий, что-то случилось?» — тоже не ответил. Этот однозначно узнает все раньше других, особенно если имеет-таки отношение к нападению на Лену, и вряд ли ему понравится услышанное. Но пока у Димы были другие дела. И он вроет в землю каждого, кто встанет у него на пути.
До Черемухиного дома было десять минут быстрым шагом. Звонить Дима не хотел, понимая, что ничего не сумеет объяснить по телефону, и до дрожи желая увидеть Ленкино лицо. Совершенно опустошающая мысль о том, что Ленка пострадала из-за него, придавливала к земле похлеще гусениц буровой машины, которая однажды чуть не отправила на тот свет. Если бы Дима не цеплялся так за свой долг Милосердову, Лена бы не пошла за помощью к Жнецу и не осталась бы одна в самый сложный момент. И пусть вина Жнеца тут была ничуть не меньше, чем его, она интересовала Диму в последнюю очередь. Со своей совестью тот пусть сам договаривается, а Дима договариваться не хотел. Он хотел защитить свою Черемуху от всех на свете неприятностей и не собирался снова позволять ей оставаться без поддержки, что бы ни пришлось услышать сейчас от нее по поводу своего демарша. Обещал ведь уже, что будет рядом, и не сдержал слово. Но пусть Ленка припомнит все его грехи, начиная с первого класса, это не заставит Диму уйти, по крайней мере пока он не заставит ее выслушать себя и осознать, что отныне ей придется считаться с ним.
Дьявол, как было просто в юности, когда Дима просто ставил Ленку в известность о своем решении и она соглашалась, не сомневаясь, что именно он прав и что он действительно разберется с проблемой, сколь бы сложной та ни была. Главное, и сам Дима считал точно так же и, что характерно, не ошибался. Вернуть бы ту уверенность хоть на час, чтобы не дрожало так внутри, пока он, перепрыгивая через две ступеньки, взбирался на шестой Ленкин этаж. Почему не воспользовался лифтом, черт его знает. Может, не мог ждать, пока тот спустится к нему откуда-то сверху, а потом будет невесть сколько закрывать двери и невыносимо вальяжно подниматься по шахте. Может, хотел по дороге хоть немного растрясти дурь, которая не давала покоя, снова и снова подкидывая отвратительные мысли о том, какую боль ощутила Ленка от удара электрошокером, как страшно и плохо ей было и как много она пережила в одиночестве, когда некому даже пожаловаться и услышать слова поддержки. А ведь все могло быть совсем по-другому, если бы Дима не психанул, а принял ее доводы, проанализировал их и, быть может, додумался бы подменить ее в этом ночном вторжении. Он сумел бы заставить Черемуху отрядить эту роль ему, в этом не было сомнений, если бы не бросил ее, не предал ее доверие, как когда-то уже было. И с чего он вообще взял, что Ленка откроет ему дверь? Может, она видеть его не хочет и никогда больше даже не взглянет в его сторону? Может, она вообще решила забить после случившегося на все это свое расследование и вернуться в Москву, не дав Диме даже возможности еще раз ее увидеть? Может, ей так плохо, что она не способна встать с кровати, а рядом ни одного родного человека, чтобы хоть как-то облегчить ее страдания? И не на работу она собирается, а рыдает от боли и бессилия в подушку и не знает, что ей делать, и не надеется, что хоть кто-нибудь…
Ровно на этой мысли Дима заколотил кулаками в дверь ее квартиры, не обращая внимания на кнопку звонка, несомненно куда более подходящую для визита в гости. Но внутри все скручивало от страха за Черемуху и понимания, что в каждом мгновении ее мучения виноват только он, и звонок в этой гремучей смеси эмоций был совершенно лишним. Дверь-то затряслась от силы его стука, и Дима на мгновение вспомнил, как уже атаковал ее ровно таким же Макаром двенадцать лет назад, когда классная сообщила, что Ленка уехала и не собирается возвращаться. Долго он тогда пробовал металл на прочность, пока не убедился, что ему не откроют, потому что открывать на самом деле некому.
Каким отчаянием тогда накрыло и каковы были его последствия, Дима помнил слишком хорошо, а потому схватил дверную ручку и с силой дернул ее на себя. Если он потеряет Черемуху, если снова ее потеряет, да еще вот так,
