Читаем без скачивания Татьянин день. Иван Шувалов - Юрий Когинов

«Вот то коварство, коего я ожидал от великой княгини, — обожгла его догадка. — Теперь она — уже не обвиняемая, кою надобно осуждать и порицать, а несчастная жертва, требующая к себе лишь снисхождения и жалости. Как же ловко она выкрутилась, не только не пожелав выразить раскаяние, а, напротив, став, по сути дела, в позу обвинителя: да, это-де по вашей вине вокруг меня сложились такие условия, в которых я не могу долее находиться, и прошу разрешения меня отпустить. Да, теперь она из жертвы превратилась в хищницу и примется нападать. Готова ли будет государыня отразить её броски?»

   — Как... как мне отпустить тебя? — стараясь обороть растерянность, спросила императрица. — У тебя ведь здесь дети!

   — Дети мои у вас на руках. И им нигде не может быть лучше. Я надеюсь, что вы, ваше величество, их не оставите.

   — Да, но что же в таком случае я буду должна сказать обществу: по какой причине я тебя удалила?

«Что же она ответит? — напрягся Шувалов. — Чем объяснит такое решение? Неужто переложит свою вину на других, в том числе на саму императрицу?»

Он чуть ли не выдал себя громким восклицанием, готовым вырваться из его уст, когда услышал её ответные слова:

   — Ваше императорское величество можете объявить, если найдёте приличным, каким образом я навлекла вашу немилость и ненависть ко мне великого князя, моего мужа.

   — Чем же ты будешь жить? — спросила Елизавета, стараясь переменить разговор.

   — Тем же, чем жила прежде, пока не имела чести оказаться здесь, — коротко ответила великая княгиня.

Теперь, должно быть, Елизавета полностью оправилась от невольной растерянности и ответила ударом на удар:

   — Твоя мать в бегах. Она принуждена была удалиться из дома и отправилась в Париж. Она, как тебе известно, сама содержанка.

   — Дело не в её нравственности и чересчур лёгком отношении к жизни, как, вероятно, ваше величество были намерены подчеркнуть, — отозвалась Екатерина. — Король прусский преследует её за излишнюю приверженность к русским интересам.

«Гм! Это она-то, которую я выставила вон из России, привержена моим интересам!» — чуть ли не рассмеялась императрица, окончательно поняв, что пора перенять инициативу из рук этой наглой и ни перед чем не останавливающейся особы.

   — Встань с колен. Не ровен час — простудишься, — велела императрица и сама сделала шаг или два к ней навстречу. — Бог мне свидетель, как я о тебе плакала, когда ты была больна и была при смерти вскоре по приезде твоём в Россию. Если бы я тебя не любила, я тогда же отпустила б тебя.

   — Я знаю об этом. И потому сожалею, что навлекла на себя немилость вашего императорского величества.

   — Ладно, заладила одну и ту же песнь, — прервала её Елизавета. — Подойдём в тот конец, где разговаривает граф Алексей Иванович с великим князем. Мне, признаться, уже надоели твои ссоры и размолвки с мужем. Что живете как кошка с собакой?

Последние слова государыня повторила ещё раз, обращая их теперь к своему племяннику, когда подошла к говорившим и прервала их негромкую беседу.

   — Она зла и чересчур много о себе думает! — повернувшись в сторону жены, выкрикнул великий князь.

   — Если вы говорите обо мне, — Екатерина постаралась не ответить резкостью на резкость, — то я очень рада сказать вам в присутствии её величества, что я действительно зла против тех, которые советуют вам делать несправедливости. И стала к вам высокомерна, потому что ласковым обращением с вами ничего не сделаешь, а только пуще навлечёшь на себя вашу неприязнь.

Елизавета заметила племяннику, что в самом деле уже слыхала от великой княгини о его дурных советчиках по голштинским делам.

   — И это всё — у меня за спиною! Вмешиваться в иностранные дела чрез мою голову, — повысила голос императрица и, повернувшись к великой княгине: — А ты, милочка, зачем это ты сама мешаешься в государственные дела, кои тебя нисколько не касаются? Я никогда не смела делать сего во времена императрицы Анны. Ты же осмеливалась посылать приказания фельдмаршалу Апраксину, как ему надо вести военные действия: наступать или, напротив, играть ретираду. И к какому конфузу сие твоё самоуправство привело? Мы, можно сказать, уже сломили хребет хвалёному стратегу Фридриху, могли его совсем добить ещё одним, окончательным ударом, а теперича стоим пред своими друзьями-союзниками и моргаем зенками, оказавшись с ног до головы в дерьме.

   — Никогда мне даже в голову не приходило посылать свои приказания, — пробормотала Екатерина.

Уловив её несколько смущённый тон, императрица воскликнула:

   — Да как ты можешь запираться насчёт переписки с главнокомандующим? Все они, твои письма, там, на туалетном столе!

Екатерина машинально повернула голову в ту сторону, в которую указала императрица, и, заметно побледнев, спала с голоса:

   — Правда ваша: я писала ему без вашего позволения, и за это прошу меня простить. Но так как мои письма здесь, у вас, то из этих трёх писем, ваше величество можете видеть, что я никогда не посылала фельдмаршалу никаких приказаний. Лишь в одном письме передавала ему то, о чём говорили здесь все — о его нерешительности в ведении военных действий.

   — И зачем тебе, милочка, надобно было сие делать? Ты что — военный совет али поставленное мною над моим генералом верховное начальство?

   — Осмелюсь возразить — ни то и ни другое. Но разве я, просто как человек, по-доброму относящаяся к Степану Фёдоровичу, не имела права принять в нём участие? В этом письме я не раз просила его твёрдо исполнять именно ваши приказания как государыни. Из двух же остальных писем... в одном я поздравляю его с рождением дочери, в другом — с Новым годом.

   — Это я знаю, — твёрдо произнесла Елизавета. — Однако Бестужев сознался, что было много и других от тебя писем.

   — Коли он, Бестужев, это говорит, то он просто лжёт! — не замедлила сказать Екатерина и гордо вскинула голову.

   — Хорошо же! Но коли он возводит на тебя, как ты утверждаешь, напраслину, я велю его пытать, — решительно заявила императрица.

   — Что ж, по своей самодержавной власти, ваше величество можете делать всё, что найдёте нужным. А я всё же утверждаю, что писала Апраксину только три письма.

«Вот почему она держится так самоуверенно и гордо, — отметил про себя Иван Иванович, продолжая вслушиваться в разговор из своего надёжного укрытия. — Кто-то из верных Бестужеву лиц успел сообщить ей, что у Апраксина при обыске найдено именно три её письма. Остальные же, по всей вероятности, сожжены. Но тому, что они были и что в них было выражено пожелание остановить наступление после Грос-Егерсдорфа, есть косвенное подтверждение. Апраксин чистосердечно признался в разговоре с Александром Ивановичем, что его всё время мучили раздоры между большим и малым двором. И часто мнения малого двора не совпадали с повелениями императрицы. Более он ничего не сказал. Но Тайной канцелярии уже были известны слова Фридриха Второго, кои он сказал в присутствии иностранных послов: «Слава Господу, нашим друзьям в Петербурге удалось убедить фельдмаршала Апраксина под благовидным предлогом остановить своё продвижение вперёд. Теперь мы спасены!» Кто мог сие сделать, если не великая княгиня? Сейчас же она уверенно держится потому, что знает: будь у нас вся корреспонденция, императрица тут бы предъявила ей письма Апраксину с прямым подстрекательством совершить измену. Но их приказано было сжечь. И приказал сие, несомненно, бывший канцлер. Как же поведёт себя государыня?»

По голосу Елизаветы Иван Иванович понял, что в её душе гнев уже уступил место озабоченности, когда Екатерина вновь повторила просьбу позволить ей удалиться из России.

   — Хочешь, чтобы твой муженёк взял вместо тебя в жёны Лизку Воронцову? — Императрица отвела в сторону великую княгиню. — Нет уж, оставайся ты на своём законном месте. Я к тебе уже привыкла. А говорить с тобою у меня ещё есть о чём. Но теперь не могу, поскольку не желаю, чтобы ты и твой муж ещё более рассорились. Ступайте оба к себе. Уж поздно — три часа ночи.

Когда великий князь и великая княгиня ушли, Иван Иванович вышел из укрытия.

   — Ну что, Ванюша, слыхал, как раскаялась сия грешница? Ты был прав: изворотлива, что змея. Но теперь жало её вырвано. Вернее, оно меня не столь пугает, сколь моя родная кровинушка — мой племянник. Какой из него, к шуту, оказался наследник русского престола, если слаб умом, а более того — тот слабый ум весь повернут в немецкую сторону?

   — Так что же, матушка, прикажешь с ним поделать? — осторожно осведомился Александр Шувалов.

   — A-а, иди ты, Александр Иванович, к себе со своими вопросами. «Что поделать?» — передразнила его государыня, когда он скрылся за дверью. — С одним уже содеяли такое, что ночами приходит ко мне как страшное видение! А этому что ж? Только царствовать после меня. Однако что же я — вражина своему народу и отцовскому трону? Иного же выхода не вижу. Или он есть? А, Ванюша, может, ты ведаешь? Может, сей разговор тебя на что-либо надоумил, что облегчило бы мои сомнения?