— Врут они все! — загремел кузнец Велигура. Он, как всегда, был без шапки, и серебристый чуб его ерошил ветер. — Полгода уже обманывают нас на пару Временное правительство и эта Центральная рада. Позасели там всякие эсерики — народу пыль в глаза пускают, а панам надежду подают!
Учитель был шокирован. Он пожал плечами и поправил пенсне. Если бы Велигура не был бы таким великаном с пудовыми кулаками…
— С вами, товарищ Велигура, я и вообще отказываюсь вести дискуссию. Ваши аргументы — сплошная брань!
— Вот и хорошо, господин учитель! — гудел Велигура. — Не такой теперь, действительно, момент, чтобы народ искушать.
На окраине села дорогого гостя поджидал Вакула Здвижный, сидя на своих культях прямо в пыли. Когда толпа приблизилась и люди расступились, чтобы Вакула мог еще издали увидеть Демьяна, Вакула сорвал с головы свою солдатскую пехотинскую бескозырку, трахнул ею оземь и ткнулся лицом в согнутый локоть. Когда Демьян подошел к нему, он ухватил его за ноги и приник лицом к коленям. Тело инвалида сотрясалось от рыданий.
— Демьян, сукин ты сын! Демка, братишка милый!..
Демьян и Вакула были друзьями с малых лет, вместе и в приходскую бегали — тогда у Вакулы еще были ноги, вместе пошли по мобилизации, вместе и в атаки ходили; у Демьяна ноги уцелели, а Вакула вот задом по земле совается, хоть в нищие под лавру отправляйся, а девчата, несмотря на то, что парней совсем не стало, не желают даже смотреть на него, несчастного: такие паразитки!
Демьян наклонился, обнял Вакулу, поднял его измученное лицо и крепко расцеловал, как целуются солдаты перед разведкой, из которой не возвращаются.
И Вакула запрыгал на своих костыликах вслед за Демьяном и всеми односельчанами.
9
Через три двора была уже и хата Нечипоруков. Вивдя потянула Демьяна за рукав — скорее, скорее же, муж, иди к себе в дом! Люди все равно и в хату набьются, еще наговоришься с ними досыта! Стояла теперь Вивдя красивая и пригожая, горделивая, — пожалуй, какая–то вызывающая.
Но люди не отпускали Демьяна. Гречка продолжал кричать, что, ей–же–ей, нужно мать анархию объявить, раз Временное правительство и Центральная рада не хотят нарезать людям земли, а граф Шембек за вспашку предлагает сорок копеек поденно, как еще генерал Корнилов установил. Вакула Здвижный поддерживал горячего матроса, крича, что землю следует запахать сообща, панским зерном засеять — из панских закромов силой взять, а экономию спалить. Омелько Корсак заявил, что ему доподлинно известен графский приказ: не пахать, не сеять — пускай люди с голоду дохнут, а своего он не уступит. Учитель Крестовоздвиженский доказывал, что так будет и не по закону и не по совести, — нужно ожидать Учредительного собрания, и, конечно, украинского. Попович–семинарист Дудка горланил, что прежде всего ненька Украина, а потом уж личные интересы. А дед Маланчук, председатель сельской рады депутатов, причитал, что все равно, панская она или мужицкая, а раз земля голая — пойдет мор и светопреставление, вроде царства антихристова.
Омельяненко стоял в сторонке, в группе степенных хозяев, перешептывался и поглядывал на Демьяна — уж очень хотелось ему понять, какой же ориентации придерживается Демьян, потому как завоевал он славу героя революции и теперь, несомненно, будет пользоваться авторитетом на селе. А значит, от его позиции многое будет зависеть: народ же темный, глупый — куда кто скажет, туда люди и пойдут…
Демьяну хотелось поскорее в хату — посмотреть как там и что, да и Вивдя тянула за рукав, и от каждого прикосновения ее у него мороз шел по коже. Но был он в приподнятом настроении от прибытия в родное село, которое он не видел три года, от гомона толпы, от молодки Вивди рядом — и в груди у него нарастало возмущение.
— А пан граф что же, — спросил он, когда ему удалось вставить слово, — сам на село и не показывается?
— Да где там! Прежний эконом Савранский хозяйничает, как и при царе. Про свои сорок десятин заботится. Двадцать уже под озимь поднял! Панскими же машинами!
— А панские машины в экономии?
— В экономии, где же им бытъ? Гайдамаки Центральной рады охраняют, да еще казаки–донцы, и тех и других по двадцать пять человек. Охраняют машины и австрияки–пленные.
— А австрияки, они — что?
— A что, — народ, вроде как и мы, только они под законом, как пленные, ходят, под военно–полевым судом!
— Ну, — сплюнул набок Демьян. — Военно–полевой суд это теперь юрында! Ежели народ не захочет, то и суд не засудит — не те времена!
В толпе одобрительно загудели. Уж кому–кому, a Демьяну это лучше всех известно: из–под военно–полевого суда, из–под смертной казни сам вышел, и, действительно, не кто иной — именно народ и не допустил казни.
Гречка снова вырвался вперед:
— Нужно пойти в экономию и потребовать у Савранского: давай, паразит, машины, давай пленных, давай механиков — вспашем все десять тысяч десятин панской земли! Открывай, контра, графские сусеки: засеем панским зерном и сразу же будем делить панскую землю!
— Верно! — закричал и Вакула. — Точнехонько вот так в Буках, под Сквирой, люди и сделали.
— И в Котлярках! — отозвался и Омелько Корсак. — Тоже на Сквирщине, да ты, Демьян, знаешь: на ярмарку когда–то перед войной ездили, графский табунец с тобой гнали…
Тут вмешался и Софрон. Он стоял возле брата и тоже дергал его за рукав: скорее, мол, в хату. Он опасался, как бы из такого многолюдного разговора да не получился бы митинг, а от митинга какая польза — только беды какой–нибудь и ожидай. Он сказал предостерегающе:
— В Котлярках или Буках военного постоя не было: вот люди и управились. А тут, у нас, постой — полсотни; не сбивайте, Вакула, и ты, Тимофей, людей с толку.
Гречка разъярился:
— А ты, тихомаз, цыц! Тебе, шкуре, я еще покажу! Я тебе еще вспомню, как ты меня из дома выгнал!
— Ну, ну, ты не очень! — попятился Софрон.
— Как это — выгнал? — не понял Демьян. — За что?
— Меня же! Как раз в тот момент, когда гайдамаки прискакали в село. За мою революционную платформу! За то, что я людям правду говорю! Что на панов и буржуев смерть накликаю! А он, подлюка, хоть он тебе и брат, все исподтишка действует, блюдолиз панский! Он и к Савранскому подлизывается, и к пауку Омельяненко — вон он со своими мироедами стоит, пялит глазищи сюда! — чарку выпить забегает…
— Грех тебе, Тимофей, — снова попятился Софрон, — я же непьющий.
Демьян отвернулся от брата. Никогда они не любили друг друга, но все–таки Софрон — брат. Однако возмущение, гнев в его груди нарастали еще сильнее.
— Так не дает, значит, Савранский панских машин, чтобы люди хоть на своей собственной управились?
