Приступ миновал, и Самнер обнаруживает, что лежит ничком, наполовину припорошенный снегом. Борода его окоченела и покрылась застывшей медвежьей кровью, обе ладони покрыты красной коркой, а рукава бушлата промокли до локтей. На губах и во рту навязла застывшая кровь, животная и человеческая. Кончик языка почему-то откушен. Он заставляет себя встать на ноги и оглядывается по сторонам. По-прежнему пронзительно завывает ветер, и снегопад разыгрывается с новой силой, неся в себе острые крошечные льдинки. Он больше не видит ни утесов, ни каменистой осыпи, ни даже валуна, за которым укрывался. Он опускает взгляд на выпотрошенную тушу медведя и его вскрытую грудную клетку, которая зияет, словно разверстая могила.
Он раздумывает несколько мгновений, колеблется, но потом, будто входя в ванну, наклоняется и втискивается в слоистую, ярко-алую полость. Перерезанные кости смыкаются над ним, словно зубы. Он чувствует, как окоченевшие мышцы подаются и распрямляются под весом его тела. В ноздрях у него застревает чистый, ничем не замутненный запах настоящей скотобойни, и он даже ощущает едва уловимые остатки последнего животного тепла. Подобрав ноги в матросских сапогах, он опускает их в выпотрошенный живот и натягивает на себя мертвую плоть, кутаясь в нее, как в одеяло. Он еще слышит вой ветра, но уже не чувствует его. Он оказался в маленьком, но надежном убежище, как в гробу, в тесной и душной темноте. Язык у него раздувается, не помещаясь во рту, и кровь и слюна, пенясь, стекают с его губ на бороду. Он хочет помолиться, заговорить, одним словом, хоть как-то обозначить свое присутствие. Он вспоминает Гомера – тело героя, погребальные игры, наклоненное и сломанное оружие – но, пытаясь пробормотать вступительный дактиль, обнаруживает, что с губ его вместо слов срывается лишь жалобный стон и плач первобытного дикаря.
Глава 22
Незнакомец не просто перепачкан в крови с головы до ног, он буквально пропитан ею до костей, напоминая освежеванного котика или мертворожденного ребенка, извлеченного из материнской утробы. Он дышит, но едва-едва, и веки его склеила запекшаяся кровь, так что они не открываются, да и замерз он чуть ли не до смерти. Они оттаскивают его тело в сторону, где оно и лежит, пока они снимают с медведя шкуру, после чего складывают мясо и мех на нарты. Один из охотников берет ружье незнакомца, другой – его нож. Они спорят о том, убить его на месте или отвезти обратно в стойбище. В конце концов охотники решают взять его с собой. Кем бы он ни был, рассуждают они, ему чертовски повезло, а такому везунчику нельзя не дать еще один шанс. Они подхватывают его и тоже укладывают на нарты. Он издает слабый стон. Они хлопают его по щекам и трясут, но он так и не приходит в себя. Охотники заталкивают снег ему в рот, но тот лишь тает на его изуродованном языке да розоватой струйкой стекает ему на бороду.
В зимнем стойбище женщины поят его водой и подогретой кровью котика. Умыв ему лицо и руки, они стаскивают с него задубевшую и пропитавшуюся кровью одежду. Известия о нем распространяются по стойбищу с быстротой лесного пожара, и на него приходят посмотреть дети. Они восторженно таращатся на него, тыкают в него пальцами и хихикают. Но, стоит ему приоткрыть глаза, как они с визгом бросаются врассыпную. Вскоре рождаются слухи. Одни говорят, что он – angakoq, хранитель, пришедший от самой Sedna, дабы помочь им на охоте, тогда как другие уверяют, что он – злой дух, коварный tupilaq, чье прикосновение убивает, а одно только присутствие вызывает мор и болезни. Охотники обращаются за советом к шаману, который говорит им, что незнакомец не поправится, пока не окажется среди людей своего народа. Шаман говорит, что они должны отвезти его на юг, в новую миссию в заливе Кутса. Они спрашивают у него, действительно ли незнакомец является везунчиком, как они полагают, и не перейдет ли к ним часть его удачливости. Шаман отвечает, что он и впрямь счастливчик, тут они правы, но его удача имеет чужую, недоступную им, природу.
Они переносят его, закутанного в шкуры, трясущегося в лихорадке и едва живого, на нарты и везут на юг, мимо замерзшего озера и летних охотничьих угодий, к миссии. Выкрашенный красной охрой небольшой домик стоит на невысоком холме, у подножия которого простирается замерзшее море, а позади высится горная гряда. По соседству размещается большое иглу, из отверстия в крыше которого вьется струйка черного дыма, а перед ним свернулись клубочком спящие ездовые собаки. По приезде охотников приветствует священник, жилистый седовласый англичанин с ясными глазами и бородкой, в которой уже серебрится седина, а на лице навсегда застыло выражение искреннего скептицизма. Они показывают на Самнера и объясняют, где нашли его и как. Когда же священник позволяет себе усомниться в их правдивости, они рисуют на снегу линию побережья и отмечают точное место. Священник качает головой.
– Человек не может взяться ниоткуда, – говорит он.
Они объясняют, что в таком случае он, скорее всего, – angakoq и что до сей поры он жил в доме на дне моря у Sedna, одноглазой богини, и ее отца Anguta. Тут священник позволяет себе выразить раздражение. Он вновь принимается рассказывать им (как делает всегда) об Иисусе, после чего удаляется в хижину и выносит оттуда зеленую книгу. Они стоят у своих нарт и слушают, как он читает им на ломаном инуктикуте[82]. Слова имеют некоторый смысл, но складываются, по их мнению, в выдуманные истории для детей. Когда он заканчивает чтение, они улыбаются и кивают.
– Что ж, в таком случае он ангел, – говорят они.
Священник смотрит на Самнера и качает головой.
– Нет, он не ангел, – говорит он. – Это я могу вам гарантировать.
Они заносят Самнера внутрь и укладывают его на койку подле печки. Священник укрывает его одеялами, потом опускается рядом на корточки и пытается растормошить.
– Кто вы? – спрашивает он. – С какого вы корабля?
Самнер приоткрывает один глаз, но даже не делает попытки ответить. Священник хмурится, потом склоняется над ним и пристально изучает лицо Самнера с почерневшей от обморожения кожей.
– Немец? – спрашивает он его. – Датчанин? Русский? Шотландец? Кто же вы такой?
Несколько мгновений Самнер равнодушно смотрит на него, не узнавая, после чего вновь закрывает глаз. Священник, постояв еще немного подле него, кивает и выпрямляется.
– Что ж, – говорит он, – кем бы вы ни были, небольшой отдых пойдет вам на пользу. А поговорить можно и потом.
Священник заваривает кофе для охотников и задает им еще несколько вопросов. После их отъезда он поит Самнера бренди с ложечки и смазывает обмороженные места топленым салом. Устроив незнакомца поудобнее, священник садится за стол у окна и принимается что-то писать в зеленой книге. Подле него лежат еще три толстых тома в кожаных переплетах, и время от времени он поочередно заглядывает в них и кивает. Немного погодя в комнату входит эскимоска и приносит с собой кастрюлю с тушеным рагу. Она одета в анорак оленьей кожи с вырезом спереди до колен и черную шерстяную шапочку; на лбу и тыльных сторонах ладоней у нее красуются голубые V-образные татуировки. Священник снимает с полки над дверью две глубокие белые миски и отодвигает в сторону свои книги и записи. Половину рагу он наливает в одну миску, половину – в другую, после чего возвращает кастрюлю женщине. Та показывает на Самнера и спрашивает о чем-то на своем родном языке. Священник кивает и отвечает ей что-то, отчего она улыбается.
