Зря Ефремов пошел на восток. Белов пошел на Киров и — вышел! Сталин его потом на армию поставил. И Ефремов бы вверх пошел. Может, фронт бы дали.
Еду нам сбрасывали по воздуху. Брикеты с кашей и концентратами.
На войне отступать — не позор. Можно отступить, а потом контратаковать и свое взять. И с лихвой.
Десант. Какую он роль сыграл, не знаю. Был какой-то батальон. Может, в марте они и высадились. На нашем участке выброски десанта не было. Не почувствовали мы, что прибыл десант, что нам легче стало. Как в яму прыгнули эти парашютисты. Как в яму.
Командиром нашего 1138-го стрелкового полка был майор Московский. Потом был другой. Фамилии его не помню.
На выходе. Никакого приказа на выход мы не слышали. Командиры до нас этого приказа не донесли. А он был. Движение нашего полка началось 17 апреля. Бой начался. Из Горбов мы отступили в Тетерино. Через поле.
Тетерино — большая деревня. Немцы уничтожали ее из орудий. Бах! — и дома нет.
17 апреля. Пошли и госпиталя. Раненые на санях, в розвальнях. Обозы пошли, а танки — по саням!
Мне казалось, что и генерал застрелился 17 апреля. А теперь думаю — 18-го, утром. Потому что 17-го к вечеру мы сидели с начальником финчасти нашего полка. Он меня потом бросил. Ну, пусть. На его совести. Утром немцы подогнали громкоговорители. И — по-русски. Кричали: «Генерал, сдавайся!» И дальше говорили, что, мол, вот такой-то командир батальона сдался, живой теперь, невредимый, сытый и в тепле… «Сдавайтесь!» Мишка Кошель и говорит мне: «Смотри, Володька, генерал!» И мы побежали смотреть. Мишка был нашим связным. Ему около 18 лет. Я — за ним.
Охрана. Солдаты, офицеры. Все с автоматами.
Генерал сидел на пне. Шинель наброшена на плечи, не в рукавах. В шапке. Или в папахе. Не помню. «Сынки, — говорит, — я виноват перед вами. Не вывел. Идите самостоятельно. Пробивайтесь. В партизанские отряды. Оружие не бросайте, вы еще нужны Родине. Не бросайте оружие».
18 апреля, часов в 12.00, он и застрелился. Тогда еще лед шел. С верховьев Угры.
С ним была всегда женщина. Она была в шинели. Среднего роста. Стройная. Красивая. Звала его по имени и отчеству — Михаилом Григорьевичем. Лет тридцати.
Мне кажется, что генерал застрелился в Шпыревском лесу. Был бой в Шпыревском лесу. Бой… Боже, какой там был бой! Нам уже нечем было отбиваться. Нечем.
Старшину моего убило в Тетерине. Подольский. Петя Никулкин. Рассказывал мне, что в Подольске где-то возле мельницы жил. Было ему тогда года двадцать три. Может, двадцать два. Бывало: «Володя, давай споем». И:
— А в терем тот высокий нет хода никому!..
Где он погиб, там был переулочек. Ночевали. Из Горбов мы отошли 13-го числа апреля. Поселились в Тетерине в одном доме. Там Настя и Галя. Две девочки, сестры. Настя влюбилась в Петю.
Шпырево и Тетерино рядом.
Похоронил я его. Как там похоронишь? Так, прикрыл сверху.
Ему точно в лоб пуля ударила. Затылок так и вырвало. Я заплакал. Забрал у него документы. Так положено. Всегда у убитых документы забирали. Куда их потом дел, не помню.
Лет двадцать назад я встретил своего однополчанина. Поехал в гости в Борисов. Я был тогда завотделом Брестского райисполкома. Директор Борисовского лесхоза. Потом он переехал в Червень. Он постарше меня.
Сидели в компании, слово за слово начали разговор о войне. Говорят, слышу, о знакомых местах. Я ему одно слово сказал, что он даже вздрогнул. А какое слово… Название одной деревни за ним поправил. Мы — одного полка. Договорились встретиться — и не встретились. Не судьба.
Я прочитал в газете ваше объявление: «33-я генерала Ефремова…» — так сразу и подскочил.
Как я выжил.
Пошли в лес. Нас было двое. Я и начальник финчасти полка капитан Беззубко, из Донецка. Ходили мы по траншеям, по землянкам. Так скитались примерно дня три. Ночевали в землянках. Угра разлилась. Не перейти ее, не переправиться. Угра в том месте все время крутится. Ты ее перешел, а она — опять перед тобою.
Из воспоминаний В.В. СМИРНОВА, бывшего разведчика 160-й стрелковой дивизии
В ночь на 14 апреля 1942 года, мокрые и голодные, мы остановились на боевой привал под Вязьмой во вражеском окружении. Немцы к тому времени заняли деревни Науменки, Морозово, Шпырево и, конечно, боялись нас преследовать в Шпыревском лесу. По звукам артиллерийской канонады было ясно, что наш соседний полк, 1128-й, продвигается на восток[165].
Стояла непроглядная темень, от порывистого ветра шумел лес. То тут, то там в кострах потрескивали смолистые поленья, и искры летели в мутное небо. Прижимаясь к огню, полуголые люди сушили свою истрепанную одежду.
— Вот это правильно! — раздался голос недалеко от костра. — Так мы и холод победим!
Я повернулся. На меня смотрел человек с усталым лицом, с отеками под глазами, с раненой, на перевязи из бинта, рукой. Командующий, мелькнуло в моих мыслях, и я вытянулся в струнку, затаив дыхание.
— Вольно. Здорово, орлы! — произнес он и вошел в круг бойцов.
— Здравия желаем!
— Это — по-солдатски, — глубоко вздохнул Михаил Григорьевич. — Я очень доволен вами. Не теряйте солдатской смекалки. Не бойтесь врага.
У костра Ефремов пристально вглядывался в наши заросшие щетиной грязные лица. И вдруг, глядя на пожилого старшину, сидевшего с нами, сказал:
— Где-то я вас встречал, старшина. Кажется, до войны. Но где — никак не припомню.
Тот сперва немного растерялся, но потом напомнил ему какой-то эпизод.
Это было в 1920 году. Тогда Ефремов командовал отрядом бронепоездов. Он получил приказ из штаба 11-й армии атаковать Баку. На реке Самур ударная рота атаковала землянки мусаватистов. К Ефремову привели офицера, высокого роста, с усами. Держался он с достоинством. Отрекомендовался поручиком. Ефремов, разглядывая документы, спросил его:
— Вашего отца, случайно, не Потапом Никитиным зовут? Он не из-под Армавира ли?
— Так точно-с! — ответил удивленный офицер.
Год назад полк, которым командовал М.Г. Ефремов, занял станицу Урюпинскую. Комполка квартировал в доме Потапа Никитина.
— Значит, вы Никитин?
— Так точно-с, он самый!
— Вот мы и встретились. Двадцать лет прошло… Сами на войну пошли или по призыву?
— По своему желанию. За свое Отечество стою.
— Верное решение, Никитин. — Генерал все время с интересом разглядывал старшину. — Ради такой встречи и по маленькой пропустить не мешало бы.
— Не велика беда, — сказал Никитин и тут же предложил: — Для полноты удовольствия давайте, товарищ генерал, чайку горяченького попьем — все приятнее на душе будет.
Пока чай грелся, генерал рассказал нам историю взятия Баку и то, как ему член Реввоенсовета Кавказского фронта Орджоникидзе вручил орден Боевого Красного Знамени. Рассказал он об этом без всякой рисовки, простецки, как солдат солдату.
В час ночи в лесу неожиданно загрохотало — рвались вразброс снаряды и мины.
— Значит, с утра немец начнет прочесывание леса, коль бьет из артиллерии, — заключил генерал. — Пора, товарищи, в путь.
По бездорожью, через овраги, минуя болото, по кустам, описав полукруг километра в два, главная колонна приблизилась к дороге Буслава — Беляево.
— Немецкие танки впереди! — закричали в голове колонны.
— Ложись! — прозвучала команда.
Прошли минуты напряженного ожидания. Оказалось, что танковый десант немцев вновь замкнул кольцо вокруг наших подразделений. Нас отсекли от части прорвавшихся войск.
Ефремов сидел на пне и говорил комдиву 160-й стрелковой дивизии:
— Мы сильно оплошали. Отстали от 338-й. Комдив, ведите группу прорыва напролом! Другого выхода нет.
Атака была неожиданной. От взрывов и ружейно-пулеметного огня вздрогнул воздух. Немецкие танки загорелись, а солдаты, бросив вездеход, кинулись наутек. Они стреляли нам во фланги.
— Бегом! Бегом! — торопили нас командиры.
Тяжело было бежать по полю. Небольшому, выпуклому, покрытому глубоким снегом. Много там нашего брата осталось.
Пот с меня лил градом. Душа изнемогала от усталости. Но я летел через поле, а потом прыгнул в кусты на той стороне. Пули так и стригли ветки. Казалось, автоматчик стреляет рядом. Я схватился за автомат и гранату — все оказалось при мне, ничего не потерял. Подумал: что будет, то и будет. И побежал дальше, через кусты к большому лесу. Крик, стоны, стрельба…
Сколько я так бежал, не помню. Упал от изнеможения. Может, даже уснул. И сколько проспал, не знаю. Встал, пошел дальше. Вскоре примкнул к группе старшины Васильева. Старшина хорошо знал Темкинский район. Он и повел нас.
Переползая через реку Истру, уже на нейтральной полосе я был тяжело ранен в голову. Утром меня подобрали стрелки лыжного батальона, которые стояли в обороне под Угрюмовскими высотами.
