и положила ладонь мне на рукав.
— Знаете, — сказала она слабым голосом, — в следующий раз давайте просто погуляем, хорошо?
Я уселся поудобнее. Гоббер уже заснул, и его могучий храп опять соперничал с выстрелами и воплями, рвавшимися из громкоговорителей. Я по-прежнему понятия не имел, кто такой щуплый человечек передо мной, и меня мучило дурное предчувствие, что он еще не сказал мне своего последнего слова. Часы по-прежнему показывали двадцать минут пятого. Мэгги по-прежнему не спускала с меня глаз, а у меня по спине струился пот.
Без всего этого я мог бы прекрасно обойтись, но не важно. Ведь будет следующий раз!
Глава тридцатая
Даже и сейчас я словно вижу, как потемнело лицо Ралфа Бимиша, тренера скаковых лошадей, когда я вылез из машины.
— А где мистер Фарнон? — сердито буркнул он.
Я стиснул зубы. Сколько раз слышал я этот вопрос в окрестностях Дарроуби, особенно когда речь шла о лошадях!
— Извините, мистер Бимиш, но он уехал на весь день, и я подумал, что лучше приеду я, чем откладывать на завтра.
Он даже не попытался скрыть свое раздражение, а надул толстые, в лиловатых прожилках щеки, сунул руки поглубже в карманы бриджей и с видом мученика устремил взгляд в небеса.
— Ну так идем! — Он повернулся и, сердито вскидывая короткие толстые ноги, зашагал к одному из денников, окружавших двор. Я сдержал вздох и пошел за ним. Ветеринар, не питающий особой страсти именно к лошадям, в Йоркшире частенько попадает в тягостные ситуации, и уж тем более в скаковых конюшнях, этих лошадиных храмах. Зигфрид, не говоря уже о его профессиональных навыках, великолепно умел объясняться на языке лошадников. Он с легкостью и во всех подробностях обсуждал особенности и стати своих пациентов. Он хорошо ездил верхом, участвовал в лисьих травлях и даже внешне — длинным породистым лицом, подстриженными усами и худощавой фигурой — соответствовал популярному образу аристократического любителя лошадей.
Тренеры на него просто молились, и многие — вот как Бимиш — считали чуть ли не личным оскорблением, если сам он почему-либо не мог приехать к их дорогостоящим подопечным.
Бимиш окликнул конюха, и тот открыл дверь.
— Он тут, — буркнул Бимиш. — Охромел после утренней разминки.
Конюх вывел гнедого мерина, и с первого взгляда стало ясно, какая нога у него не в порядке, — то, как он припадал на левую переднюю, говорило само за себя.
— По-моему, он потянул плечо, — сказал Бимиш.
Я обошел лошадь, приподнял правую переднюю ногу и очистил копытным ножом стрелку и подошву, однако не обнаружил ни следов ушиба, ни болезненности, когда постучал по рогу рукояткой ножа.
Я провел пальцами по венчику, начал ощупывать путо и у самого конца пясти обнаружил чувствительное место.
— Мистер Бимиш, дело, по-видимому, в том, что он ударил задней ногой вот сюда.
— Куда? — Перегнувшись через меня, тренер поглядел и тут же объявил: — Я ничего не вижу.
— Да, кожа не повреждена, но если нажать вот тут, он вздрагивает.
Бимиш ткнул в болезненную точку коротким указательным пальцем.
— Ну вздрагивает, — буркнул он. — Да только если жать, как вы жмете, он и будет вздрагивать, болит у него там или не болит.
Его тон начал меня злить, но я сказал спокойно:
— Я не сомневаюсь, что дело именно в этом, и рекомендовал бы горячие противовоспалительные припарки над путовым суставом, перемежая дважды в день холодным обливанием.
— А я не сомневаюсь, что вы ошиблись. Никакого там ушиба нет. Раз лошадь так держит ногу, значит, у нее болит плечо. — Он махнул конюху: — Гарри, поставь-ка ему припарку на это плечо.
Если бы он меня ударил, я возмутился бы меньше. Но я не успел даже рта открыть, как он зашагал дальше.
— Я хочу, чтобы вы взглянули еще и на жеребца.
Он провел меня в соседний денник и показал на крупного гнедого, у которого на передней ноге были видны явные следы нарыва.
— Мистер Фарнон полгода назад поставил ему вытяжной пластырь. С тех пор он тут так и отдыхает. А теперь вроде бы совсем на поправку пошел. Как, по-вашему, можно его выпускать?
Я подошел и провел пальцами по всей длине сгибательных сухожилий, проверяя, нет ли утолщений, но ничего не обнаружил. Тогда я приподнял копыто и при дальнейшем исследовании нашел болезненный участок на поверхности сгибателя. Я выпрямился.
— Кое-что еще осталось, — сказал я. — Мне кажется, разумнее будет подержать его тут подольше.
— Я с вами не согласен, — отрезал Бимиш и повернулся к конюху: — Выпусти его, Гарри.
Я поглядел на тренера. Он что, нарочно надо мной издевается? Старается кольнуть побольнее, показать, что я не вызываю у него доверия? Во всяком случае, я еле сдерживался и надеялся только, что мои горящие щеки не слишком заметны.
— Ну и последнее, — сказал Бимиш. — Один из жеребцов что-то покашливает. Так взгляните и на него.
Через узкий проход мы вышли во двор поменьше: Гарри открыл денник и взял жеребца за недоуздок. Я пошел следом, доставая термометр. При моем приближении жеребец прижал уши, фыркнул и затанцевал. Я заколебался, но потом кивнул конюху.
— Пожалуйста, поднимите ему переднюю ногу, пока я измерю температуру, — сказал я.
Конюх нагнулся и взял было жму, но тут вмешался Бимиш:
— Брось, Гарри, это ни к чему. Он же тихий, как ягненок.
Я помедлил, чувствуя, что тревожился не напрасно, но со мной тут не считались. Пожав плечами, я приподнял хвост и ввел термометр в прямую кишку.
Оба задних копыта ударили меня почти одновременно, но, вылетая спиной в открытую дверь, я (отлично это помню) успел подумать, что удар в грудь на какой-то миг опередил удар в живот. Впрочем, мысли мои тут же затуманились, так как нижнее копыто угодило точно в солнечное сплетение.
Растянувшись на цементном покрытии двора, я охал и хрипел, тщетно стараясь глотнуть воздух. Секунду я уже не сомневался, что сейчас умру, но наконец сделал стонущий вдох, с трудом приподнялся и
