31. XII.1990. Ю. Лотман
1 января 1991 года
1 января 1991 г.
Дорогой мой друг Юрочка!
Вчера, 31 декабря, как лучший новогодний мне подарок, я получила твое письмо – второе (первое для меня). А то, что послано тобою сразу после случившегося, так и не пришло. Спутан ли адрес, или где-то просто гуляет по свету? Надо ли тебе говорить, какая радость твое письмо? Всю новогоднюю ночь светилось мое окно его, письма, светом. Спасибо тебе: снял такую тяжесть – незнания, не-связи, не-, не-… с моих плеч.
Ты прав, как всегда и во всем: как бросать и ехать? Может только казаться, что так надо, может очень хотеться ехать. А жизнь диктует свое. Конечно, и Федя уже не тот, и Марина (ей исполнилось 39 лет) уже другая. Да ведь не только в них дело. Я все понимаю. Только вот кажется мне, что жизненные силы мои иссякли в разнообразной борьбе: за жизнь Виля, с тоской по Марине и Феде в последние три года, вообще за мои 62 года. Но ты, как всегда, всю жизнь, поддерживаешь меня своей верой в меня, в то, что еще все доброе может быть. Это так важно: я буду стараться. Пока я не в лучшей форме. (Впрочем, я не знаю человека в нашей ситуации, который бы год-два не мучился. Я недавно перечитывала твои письма, такие грустные, первых месяцев в Мюнхене; в них неизбывная тоска по своему дому.)
Дела наши таковы: Марина, хоть и очень медленно, но кончает работу над сценарием, которая ее очень увлекает. Долго это по двум причинам: во-первых, много сил и времени отнимает основная работа, а во-вторых, она сделала ошибку, сочиняя сразу на английском. Надо было писать по-русски, было бы гораздо быстрее, а потом отдать какому-нибудь хорошему переводчику. Да денег пожалела: это очень дорого. В-третьих, и с нами немало возни. <…> На работе у нее все по-старому, но сложился некоторый грустный колорит отношений с коллегами (некоторыми, к счастью), которые тоскуют по идеалам своих собратьев национал-патриотов в своем отечестве. Бог с ними! Она по-прежнему одна, хотя знакомых много. <…> Марина по-прежнему красива, мила, со мною нежна и открыта, как прежде. Однако жить хочет одна, что нормально, и к лету мы будем искать раздельное жилье. Тем более что Федя летом поступает в колледж и тоже съезжает в квартиру-общежитие рядом с ним, что тоже «как все». Федька огромного роста, красив, но несдержан, как отец, вообще здорово похож, увы, на Андрея, гораздо больше Юры. (Кто бы думал…)
Наши дела почти не двигаются, здесь вообще не спешат, но появилась надежда на небольшую помощь, которой должно хватить на оплату небольшой квартиры для нас. Как все сложится – время покажет. А пока живу каждым днем. Сердце сейчас получше. <…>
Я заболталась, но так хочется хоть немножко поговорить с тобой о том о сем. Обещаю тебе писать дважды в месяц. Знаю за три года, как долго и мучительно ждать писем. Ты же постарайся хоть нечасто, хоть коротко, как сумеешь. И хоть что-нибудь пиши о себе. И как и над чем работаешь, и как справляешься «сам и один» (как ты пишешь) с бедою, которая так предательски неожиданно подстерегла тебя, дорогой мой друг. Что дети? Где будет жить семья Миши? Каковы Гриша и Леша?
Виль и Марина сердечно кланяются, Федя тоже.
Я тебя обнимаю,
Твоя Фрина
1.1.1991
21 января 1991 года
Милая Фрина!
Представляю себе, как ты волнуешься в своем «прекрасном далеке» о наших делах. Когда это письмо на черепахах и улитках доедет до тебя, многое уже прояснится. А сейчас никто не может предсказать событий даже завтрашнего дня. Но, как сказано в «Ревизоре» Гоголя, «уповая на милосердие Божие за пару соленых огурцов»[410], ожидаем лучшего. Как я рад, что ты и твоя семья находятся в безопасности.
А между тем я обсудил с очень милой редакторшей свою небольшую, но очень (для меня, по крайней мере) важную книжку[411]. Сейчас у меня сидит Миша, который перебирается в Тарту – будет работать в университете и значительное время жить в Тарту. Так что я не один. Кая трогательно обо мне печется. В это неопределенное и беспокойное время за детей (особенно за мужиков) приходится опасаться.
Я получил твое письмо от 1.1.91. Так что сакральные 25 дней все же требуются. Итак, мое письмо ты, возможно, если повезет, будешь читать в середине февраля…
Пиши подробно о себе, о Марине, ее кинозанятиях и вообще обо всем, что тебя занимает, особенно о здоровье твоем и Виля, которому прошу передать приветы.
Больше, прости, писать не о чем. 17 мая 1942 г. мы на Украинском фронте (около Славянска) были отрезаны прорвавшимися немецкими танками и оказались совсем изолированными. Телефонный провод связывал нас лишь с соседней батареей, также отрезанной. Вот мы и ободряли друг друга тем, что аукались. Так и мы с тобой будем аукаться и тем ободрять один другого.
Обнимаю тебя нежно, дорогой мой друг.
Сердечные приветы и самые добрые пожелания Марине и твоим мужчинам, будьте все здоровы!
21.1.91.
Всегда Твой
Ю. Лотман
24 января 1991 года
24.1.91
Дорогой мой друг, здравствуй!
Через три дня – 27 января, 23 года назад[412] в этот день в Москве была метель, как было прекрасно и весело! А сейчас здесь ясный солнечный день, мороз; здесь зимой вообще много солнца. В деревьях, средь голых ветвей, поют неведомые мне черные птички, похожие по шуму и веселости на наших воробьев. По улицам шныряют белки, смело перебегая дорогу, а машины притормаживают. Но все-таки зима здесь какая-то странная: день ясно и морозит, назавтра теплеет и дождь, смывающий снег до зеленой (!) травы у всех монреальских домов. Маленькие сосенки и юные елки перед домами бережно укрыты мешковиной, потому что после дождя может сразу же ударить мороз, что и случается регулярно. Весь Монреаль двухэтажный. Высоких зданий вообще мало, а небоскребы-офисы, которые нарисованы на всех открытках, – только в центре города, на улице Сен-Катрин.
Вчера, когда я гуляла в маленьком парке, недалеко от нашего дома, мне встретился полицейский, который улыбнулся и пожелал мне счастливого нового года. Не правда ли, как это странно для нас? Люди здесь вообще много улыбаются, терпеливо стараются понять мой «английский». Я же так осмелела, что отваживаюсь говорить на нем даже по телефону, что особенно трудно. Юмор здесь странный. Вот пример. По почте приходит много всяких рекламных бумаг. Одна из них рекламирует рубрику журнала, типа нашего «Здоровья», следующим образом.
«Бессоница. Если вы выпили теплого молока, пересчитали всех овец, почитали Пруста, а уснуть все равно не можете, то… обращайтесь в клинику, где лечат бессонницу. О ней – в нашем журнале». Пруста я не читаю, а вот «Войну и мир» перечитываю с радостью и наслаждением. Вот уж, кажется, знаешь наизусть целые страницы, все равно ясность и гармония вечного творения Толстого помогает жить в этой ужасно одинокой жизни. Вообще одиночество – главный мотив здесь, но я не буду об этом: долгий разговор. В часы бессонницы я пишу тебе бесконечные письма, говорю с тобой обо всем, как прежде, молю Бога о твоем здоровье и благополучии, особенно сейчас, когда у вас так тревожно. Да поможет Господь вынести тебе твою непосильную ношу. <…>
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
