– Четыре, – посмотрев на часы, сказал Саша.
– Ну будем надеяться, что наши бойцы до пяти не придут. А уж потом с ними разберутся.
И Вита быстро пошла к выходу из палаты, потом остановилась, обернулась и, лукаво глядя на Сашу, сказала:
– Кстати о заявлениях. Представляешь, у них его до сих пор нет. Так пальцы болели, просто ужас. Ни буквы не могла написать.
И, послав от самых дверей Саше воздушный поцелуй, вышла из палаты.
Белый больничный халатик, накинутый на плечи, не мог скрыть ее фигуры, которая представляла собой недостижимую мечту всех травмированных мужчин Сашиной палаты, а уж лицом ее они любовались (те, кто мог ходить, конечно) всю предыдущую неделю по телевизору в холле. Поэтому, когда она вышла, вся палата с большим уважением посмотрела на Сашу. Саша смущенно отвернулся и закрыл глаз. Он попытался отвлечься от назойливого внимания соседей по палате и избежать возможных вопросов. Надо сделать вид, что устал и заснул. Он подумал, что его старомодно-романтическое отношение к женщинам не так уж смешно и беспочвенно, как он сам считал еще совсем недавно. «Есть женщины в русских селеньях», – думал Саша. Все-таки есть! Как из них не выбивают доброту или там сострадание, верность, а из всех выбить – все равно не выходит. И напрасно всякие там скептики думают, что жены декабристов вымерли, что даже в генах их потомков ничего не осталось.
От жен декабристов мысль поэта легко порхнула к Пушкину, и Саша вспомнил, как его личный романтический настрой однажды зашел настолько далеко, что он сразу после Литинститута чуть не женился на одной (совсем не в его вкусе) девушке, которая не вызывала в нем никаких эмоций. А не вызывала еще и потому, что она была тщеславной и глупой, а уж это в сочетании с бесцветными глазками, круглым носиком, снабженным ноздрями, выставленными вперед, и напоминавшим поэтому свиной пятачок, а также улыбкой, способной только испугать в темном переулке, давало ей лишь минимальные шансы на замужество. Но Саша всерьез собирался жениться на ней. И лишь потому (!), что у нее в семье хранился автограф Пушкина, и если бы он женился, то мог бы хоть каждый день брать в руки этот старый листок, смотреть на него и даже прикасаться к летящему завитку подписи.
Но чувство самосохранения, слава богу, взяло верх тогда: Саша представил себе отчетливо, как он должен будет ежевечерне ложиться в постель с этой лягушкой, да еще ее и целовать, зная наперед, что она в царевну не превратится ни-ко-гда! А уж остальное делать! А как?! «Сердцу ведь не прикажешь», – сказал тогда себе Саша, имея в виду вовсе не сердце, а все, что находится у него в области паха. И не женился. А то и ее бы сделал несчастной, и себя. Автограф Пушкина был побежден отвращением к его владелице, но Саша тогда утешил себя тем, что сам Пушкин на его месте наверняка поступил бы точно так же.
Далее Саша подумал о том, как глупо и быстро погиб Пушкин, о том, как Булгарин сказал про него: «Корчил из себя Байрона и пропал, как заяц», потом о том, что и он сейчас в Ижевске едва не пропал, как заяц, и, хоть он и не Пушкин, но все равно, как заяц. А дальше перешел к философским размышлениям об эфемерности и беззащитности человеческой жизни, которая в наши дни потеряла всяческую ценность, и его, Сашину, жизнь мог легко отнять что тот страшный мужик во дворе его дома, который пригрозил заточкой остановить его сердце, что эти ублюдки, которые в случае чего пообещали закопать его в общей могиле с ижевскими бомжами. Что на надгробиях выгравировано? Такой-то, фамилия, имя, отчество. Внизу две даты – рождения и смерти. Между ними – маленькая черточка. Вот эта-то всего-навсего черточка – и есть наша жизнь. «Вся она умещается в черточку на надгробии, – с философским пессимизмом рассуждал Саша. – А у меня, может, даже ни имени, ни черточки не будет, если спортсмены решат все закончить своим пунктом № 4». Они, видите ли, решают – жить ему или не жить, и Саше больше не на кого надеяться, кроме как на Викторию. Что ж, оставалось только ждать и верить в то, что она приедет первой.
И она приехала первой. Укоризненно качая головой, врач, начальник отделения, разрешил Саше покинуть больницу под подписку о том, что это – личное решение больного, и за жизнь его врачи теперь не отвечают. Саше выдали его перепачканные джинсы и замшевую куртку, непоправимо залитую кровью, и он снял больничную пижаму, пошатываясь от слабости и головокружения. Потом переоделся. Зазвонил мобильник, и Вита сказала, что машина здесь и она идет к нему, чтобы помочь спуститься вниз по лестнице.
– Зачем, я сам, – неуверенно возразил Саша, понимая тем не менее, что без поддержки он и шагу не сделает. Вита и тут была права.
Внизу стояла «Тойота», предоставленная, как видно, папой для перевозки младшей сестры на лоно природы. Сашу осторожно погрузили на заднее сиденье, на переднем сидела девочка лет 11–12 с куклой на руках и в шапочке с помпоном. Шапочки своей детской девочка при появлении Саши застеснялась и вскоре сняла ее, обнаружив при этом красивые волосы, почти такие же, как у старшей сестры. После этого обернулась к Саше и, протянув ему ладошку, очень серьезно, по-взрослому, представилась:
– Надежда.
– Александр, – в том же тоне ответил Саша, потом улыбнулся и спросил: – А можно просто Надя?
– Можно, – великодушно согласилась девочка. – Только в таком случае я буду звать вас Сашей, можно?
– Можно, – в свою очередь разрешил Саша.
Во время обмена, так сказать, верительными грамотами Саша успел заметить, что девочка Надя наверняка вскоре составит сестре достойную пару, что не пройдет и пяти лет, как она сама запросто победит в конкурсе «Ижевской красоты», ничего особого не предпринимая для достижения успеха. Надя скорее всего догадывалась об этом, поэтому старалась изо всех сил казаться взрослой и побыстрее покинуть детство. Но от куклы, однако, пока отказаться не могла.
– Можно, я на вас еще посмотрю? – неожиданно спросила Наденька, пристально разглядывая Сашино лицо.
– Да чего на меня сейчас смотреть-то, – отчего-то смутился Шурец, – видите же, что половины лица нет. – Саша с удивлением для самого себя отметил, что называет девочку на «вы». Значит, она сумела так себя поставить. С уважением к ней надо; если как к ребенку относиться – обидится наверняка.
– Чего на это лицо смотреть? – повторил он и мрачно пошутил: – Плюнуть туда надо.
– Не скажите, – серьезно ответила девочка и упрямо встряхнула волосами, совсем как сестра. – Пол-лица мне достаточно, чтобы понять… – она замолчала.
– Что понять-то тебе надо, что? – вступила в разговор Виктория, шутливо толкнув сестру в лоб.
А Надя, так же серьезно отведя в сторону ее руку и продолжая сверлить взглядом Сашин левый глаз, сказала:
– Понять, за что Вита вас так любит.
Своей простодушной и честной репликой Надя вогнала сестру в краску, а Вита, как мы уже знаем, краснела внезапно и ярко. Она не умела и даже не пыталась скрыть замешательство, или же, по отношению к ней уместнее будет сказать по-старинному – сконфуженность. Словом, Вита сконфузилась, тем самым невольно подтвердив правомерность последней Надиной фразы.
– Надь, ну ты что, совсем обалдела? Ты зачем это говоришь? – накинулась она на младшую сестру.
– А что такого? – рассудительно сказала Надя. – Я честно говорю. Почему честно – это плохо?
Виктория пока не нашла, чем ответить, а Надя, опять посмотрев внимательно на Сашу, вынесла свой окончательный вердикт в отношении сестринского избранника:
– Вообще-то вас любить можно, – разрешила она. – Глаз у вас добрый и умный. Если второй такой же, то все в порядке, – без тени юмора резюмировало подрастающее с адской скоростью поколение. – Вы похожи на свои стихи, – добавила она удовлетворенно.
– А ты откуда знаешь? – почти возмущенно вскричала загнанная сестрой в угол Вита.
– У-ой, у-ой! – с сарказмом опытного сыскаря по отношению к дилетанту, который надеется от него что-то спрятать, поморщилась Надя. – Все, что ты прячешь от меня по углам, я могу перечислить. А уж его стихи-то… Переплела и под подушку. Так трудно найти! Прямо невозможно, да?
– Надя! – сделала Вита последнюю попытку приструнить девочку, но Надя, уже не обращая внимания на воспитательный вскрик, вновь обратилась к Саше.
– Вот я вам правду сказала, и вы теперь знаете, если сами раньше не узнали. Она, – Надя показала на Виту куклой, – такая же честная, как и я. И вы ее, пожалуйста, не обижайте. И если вы ее не любите, то тоже честно скажите сразу. Скажите сейчас, нам обеим.
– Надя, мы без тебя на эту тему поговорим, ладно? – совсем смешавшись, сказала Вита. – После поговорим, сейчас не до этого.
– Почему, я отвечу, – сказал Саша, – и попробую честно. Я пока не знаю… У меня была не так давно девушка, и в нее, как мне кажется, я был влюблен.
– Виолетта? – переспросила Вита, слишком хорошо помнившая их первую и, кто знает, может, и последнюю ночь.
