а размерами он был больше, чем дом самого господина Эшбахта. Находился он в удобном месте, на въезде в деревню. И под него монах просил отдать хороший такой участок в четыре десятины. Наверное, под дворик просил.
Волков остановил коня, смотрел, как суетятся на строительстве приезжие мастера и кое-кто из солдат, ставших уже местными.
Брат Семион был тут как тут, кланялся издали и поспешно шагал к нему. Не иначе, как деньги просить собирался. Он деньги Волкову отдал на хранение, и теперь, как надобность возникала, так приходил за ними. А больше кавалер его и не видел последние дни. Очень увлекался брат Семион, пока строил свое «домишко какое-никакое».
— Благослови вас Бог, — сразу начал монах.
Все одеяние его было грязным. Немудрено, денно и нощно он пропадал на стройке.
— Здравствуй, монах.
— Сегодня стропила взялись тесать для второго этажа, а получается, что не хватит двух, архитектор, оказывается, на амбары к реке два бревна забрал, не хватало ему. Опять в город ехать надо, — начал брат Семион. — Да еще архитектор говорит, что на второй этаж уже покупать надо, и на крышу еще. А еще печника вызывать пора, пока крышу не поставили, надо трубы для печей и каминов выводить.
— И много у тебя печей да каминов будет? — удивлялся Волков, у него-то в доме всего одна печь была, он же и камин, и плита кухонная.
— Нет, — скромно отвечал монах, — печь кухонная да камин на первом этаже, ну, и печь на втором.
— Вижу, ты размахнулся, — сказал Волков и тронул коня. — Церковь-то на что будешь строить?
— Авось, Бог не оставит, — уверенно сказал монах и пошел с ним рядом. — Вы, господин, дайте мне еще сто двадцать шесть талеров на текущие нужды, думаю еще и черепицу завтра оплатить, пока наши солдатики за нее много не просят.
Волков все записывал, что монах уже взял из денег, что ему епископ на церковь дал:
— Ты уже шестьсот двадцать талеров взял. На что храм строить будешь?
— Найду господин, найду, — обещал ушлый монах, помахивая рукой, мол не волнуйтесь вы, не волнуйтесь.
— Чувствую я, что храм Эшбахта будет меньше твоего дома.
Сказал Волков, а сам подумал: «Если, конечно, поганые горцы сюда не придут и не спалят тут к чертям и церковь, и дом. И все дома и строения, что тут только есть».
Людей, скот, скарб какой-нибудь он намеревался увести, унести, но дома-то с собой не заберешь. Эти собаки горные все спалят, если придут. А еще он подумал, что если горцы к нему не доберутся, то домишко он у монаха заберет, к чему нищенцу божьему дом, который больше дома господина?
Вот на церковь ему денег не хватит, Волков ему денег даст, а взамен заберет новый и каменный дом, а в старом, в бревенчатом, пускай сам живет. Монаху и старый его дом неплох будет. А пока…
Пусть строит.
Госпожа Эшбахт нелюдима была, сидела за столом с госпожой Ланге. Обед уже был, так, видно, они ужин ждали. От скуки за вышивание взялись. Волков и монах поздоровались вежливо, пошли на второй этаж, отперли сундук, стали деньги считать, записывать расходы.
— Вы тут, экселенц? — на лестнице появляется голова Сыча.
— Тут, иди сюда, — сказал Волков и захлопнул сундук.
Брат Семион спрятал деньги под подрясник, за пазуху. Он хотел уйти, но Волков сделал ему знак, чтобы тот сел рядом. Монах послушно сел на стул. Волков сел на кровать, на край, удобно вытянул ногу.
Сыч поднялся в покои, кивнул монаху и кавалеру, уселся на сундук, поглядывая то на одного, то на другого, не понимая, что ему делать.
Волков подумал, что брат Семион может помочь в этом деле, этот хитрый поп всяко умом и знаниям не обделен, а в хитрости может даже Сыча превзойти.
— Говори, Фриц, что узнал, — сказал Волков.
— Говорить? То есть… Все говорить? — засомневался Сыч и покосился на монаха.
— Все говори, — твердо сказал кавалер. — Пусть брат послушает, может, что предложит.
Монах смотрел на них настороженно, понял, что сейчас станет соучастником какой-то тайны. Лицо его будто заострилось, глаза тоже остры, чуть прищурены: «Еще одной тайны? Не много ли тайн у одного человека?»
Сыч кивнул: «Как прикажете экселенц». С видимым нежеланием заговорил:
— Был я в поместье графа, посидел там в трактире и на конюшне побыл, и в складе побыл, говорил, что работу ищу. Поговорил кое с кем, нашел прачку старую, она мне все и рассказала.
— Ну? — Волкову надоело предисловие. Он был мрачен, понимал, что Сыч тянет, потому что знает, что узнанное им господина не обрадует.
Фриц Ламме вздохнул и произнес:
— В общем, экселенц, товар нам всучили не только лежалый, но еще и порченый.
Волкова, как дошел до него смысл слов Сыча, так чуть не вывернуло. «Товар», «лежалый», «порченый», как пощечины, как будто хлещет его кто-то наотмашь по лицу. Он даже покраснел от обиды. Встать бы да дать Сычу в морду, чтобы впредь знал, как с господином говорить и какие слова для разговора подбирать. Но было в речи Сыча одно слово, за которое он тут его простил. И слово то было «нам». «Нам» — говорил Сыч, а значит, и ему тоже всучили дрянь, так как он себя, кажется, от господина не отделял.
— Она еще с молодых годков хвостом крутила, — продолжал Сыч, кажется, не замечая состояния кавалера. — Один лакей сказал, что годов с семнадцати, еще тогда скандал вышел с одним молодым сеньором. А последние пару лет, — он не был уверен, что пару, — или года четыре она с фон Шаубергом любилась, и о том все при дворе графа знали. Этот Шауберг два раза ее руки у графа просил, но брат ее был всегда против.
— Молодой граф? — уточнил брат Семион.
— Наследник который, — ответил Сыч и продолжил, — так после скандалов другие господа ее уже брать в жены не хотели, а за всяких оборванцев семья ее отдавать не хотела, а тут как раз и мы появились, вот нам ее и всучили.
— Сволочь епископ, это он все устроил, — сказал Волков негромко, но брат Семион его услышал и с испугом поглядел на него. Но Волков продолжал: — Знал ведь, старый черт, что она гулящая. Знал, и убеждал меня жениться на ней. Говорил, что так для дела хорошо будет.
— А почему же ее не отдали за этого… За фон Шауберга? — спросил брат Семион. — Он дважды ее руки просил.
— Так кто ж за шута дочь графскую отдаст, даже если она непутевая. — с
